Обломки

Грин Жюльен

«Дорогой Виктор, я в отчаянии, денег не достала, дела мужа сейчас далеко не в блестящем состоянии».

В эту минуту она ненавидела Виктора и, представив себе, каким ударом будет для него это письмо, даже не ощутила жалости. Пусть не считает ее девчонкой, которую ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Анриетта снова взялась за перо:

«Поэтому считаю, что с Вашей стороны было бы более благоразумным в трудных обстоятельствах не рассчитывать впредь на мою помощь».

Впервые писала она ему в таком тоне, но Элиана, в конце концов, права: если любишь женщину, — не клянчишь у нее денег, какие бы у тебя ни были долги. Вдруг хлопоты об этих семи тысячах показались ей ужасно нелепыми, даже опрометчивыми. А откуда ей знать, не украл ли он эти семь тысяч в их банке? Перо выпало из ее пальцев. Как она раньше-то

об этом не подумала? Ясно, похитил семь тысяч, потом испугался, что пропажу обнаружат, и клянчит деньги у любовницы, чтобы незаметно вложить их в кассу. Банальнейшая история о «не слишком щепетильном» чиновнике. Этим-то и объясняется его настойчивость и глупейшие угрозы покончить с собой. Теперь все ясно, а она-то чуть не попала в соучастницы жулика. Она схватила ручку, как хватают револьвер, и быстро настрочила:

«Мой муж (никогда еще она так часто в беседах с Тиссераном не употребляла слово «муж») собирается совершить путешествие по югу, и, разумеется, я поеду с ним. Поэтому не удивляйтесь, что в ближайшие недели нам с Вами видеться не придется».

Не сразу, а лишь после минутного раздумья ей пришло в голову, что она же первая будет страдать от их разрыва. Она встала, прошлась по комнате. Во-первых, откуда это она взяла, что он вор? Где доказательства? Просто у него долги, как и у всех на свете, а возможно, он скрывает от нее какой-нибудь порок, дорогостоящую страсть, к примеру, карты, но ведь он играть бросил; женщины? — чепуха, он бы давным-давно выдал себя хоть словом; она снова задумалась, и вдруг ее осенило: наркотики. Это предположение показалось ей наиболее подходящим, и она даже похвалила себя за догадливость. Чем же иным тогда объяснить эту мертвенную бледность лица, дикие боли в желудке, на которые он вечно жалуется, эту общую заброшенность? На память ей пришли все истории о курильщиках опиума, какие она только знала. Она не сразу поставила под письмом подпись, аккуратно и задумчиво выводя каждую букву, потом открыла окно и легла.

В темноте снова нахлынули мысли. Почему-то казалось, что без света труднее будет обманывать себя. Ей-то что за дело — вор Тиссеран или курильщик опиума! Она закрыла бы глаза на еще более отвратительные его слабости, лишь бы защитить свое счастье, лишь бы хоть раз в неделю, пробегая по темному дворику, пережить иллюзию бедности. Одного она хотела — очутиться в той обстановке, где ничем не стесняемое воображение услужливо приводило на память детство, ранние, самые счастливые годы жизни. Тут только она была по-настоящему на своем месте. Анриетта со вздохом перевернулась на другой бок; никогда ей не удавалось сразу заснуть на этой слишком мягкой кровати, и тело ее еще до сих пор хранило привычку к узкому, жесткому ложу.

Само собой разумеется, надо быть с Тиссераном потверже, пусть он не воображает, что ее так легко одурачить. Эта история с семью тысячами франков не лезет, что называется, ни в какие ворота. Задолжать семь тысяч может позволить себе только человек богатый. А бедняк, настоящий бедняк, да он помрет от ужаса, если должен всего какие-нибудь пятьсот франков. Ну, допустим, он задолжал в молочную, в булочную, но это же мелочь; верила она также, что ему надо еще внести квартирную плату несговорчивому хозяину дома, но семь тысяч… Десятки раз она слышала, что наркотики могут разорить любого.

Пробило два. Анриетта зажгла лампу у изголовья кровати и приподнялась. Допустим, она пошлет ему эту сумму (до крайности доводить его она не собиралась), заплатит он только за квартиру или растратит их? Плевать ей, в конце концов, и на опиум, и долги булочнику! Вдруг она вскочила с постели и бросилась к секретеру.

«Дорогой Виктор, — энергично вывела рука, — к огромному моему сожалению, я не сумела достать денег, о которых Вы меня просили. Однако в любом случае не тревожьтесь о квартирной плате. Завтра же я вручу Вашему хозяину конверт на Ваше имя».

Таким образом, как бы там ни огорчался Тиссеран, вопрос с квартирой был улажен. Раз угроза, нависшая над ее счастьем, устранена, можно с легкой душой подписать письмо, потушить свет. И спокойно заснуть.

Глава шестая

Раз в неделю Филипп сам заводил стенные часы в библиотеке. Каким-то даже торжественным движением, совсем как покойный отец, он поочередно вставлял в отверстия на

циферблате медный ключик и не спеша поворачивал его. Ему чудилось тогда, будто, заводя часы, он вдыхает в их дом новую жизнь, и в течение нескольких минут был счастлив сознанием собственной значимости… Почти всегда при этой церемонии присутствовала Элиана; ей нравилось смотреть, как большая загорелая рука Филиппа осторожно открывает стеклянную дверцу, берет ключ, не зацепив маленького маятника в форме лиры. Пристроившись в уголку у камина, она любовалась Филиппом, все ее восхищало: внимательное выражение лица, застывшие от напряжения глаза, чуть прикушенная при последних оборотах ключа пухлая губа. Из своего укрытия она ждала взгляда Филиппа, чтобы улыбнуться ему в ответ, но, опасаясь невыгодной игры света, не смела податься вперед и, неестественно прямая, сидела в глубоком кресле. Именно эту напряженность осанки Филипп, когда ему становилось невмоготу присутствие Элианы, называл про себя «аршин проглотила».

— Ты будто солдат на карауле, — говорил он, закрывая дверцу часов.

Элиана улыбалась. Но в этот вечер он вдруг потерял терпение:

— Что это у тебя за вид такой, — сердито крикнул он, — совсем застыла в углу.

Элиана разрыдалась. Впервые она плакала при Филиппе, и он обомлел.

— Верно, верно, — пролепетала она, всхлипывая, — я сама знаю.

Она пробормотала еще что-то неразборчивое, вся скорчилась от горя, не пряча от зятя слез — пусть смотрит на ее искаженное лицо, игра все равно проиграна. Филипп застыл на месте, не зная, что сказать, упрекая себя за свой идиотский вид; его подмывало уйти, бросить в одиночестве свою надоедливую свояченицу, да он не посмел.

— Ну-ну! — наконец промямлил он. — Скажи-ка мне, что случилось.

И он нагнулся над Элианой, не вынимая рук из карманов пиджака. Сквозь слезы Элиана видела синие глаза с черной точечкой зрачка, холодно взиравшие на нее… Элиана рыдала, как только может рыдать женщина, долгие годы укрощавшая свои порывы, рыдала отчаянно, раскачиваясь из стороны в сторону, не обращая внимания на то, что по щекам текут горячие капли слез, щекочут кожу и попадают даже в полуоткрытый рот. В порыве отчаяния она забыла, что слезы смывали румяна и те расползлись по скулам уродливыми пятнами; от неудержимой икоты прыгали плечи. В глазах Филиппа она прочла отвращение и ужаснулась; все рухнуло в эту минуту — и долгие расчеты, и бесконечное ожидание, и планы, которые, казалось, вот-вот должны осуществиться. Вдруг она схватила обеими руками руку Филиппа и прижалась лбом к рукаву пиджака. Филипп не отнял руки, но молчал, и она догадалась, чего ему стоит эта неподвижность. И все же ей хотелось, чтобы это мгновение длилось без конца, так как она боялась того, что последует затем, боялась слов, которые рано или поздно придется произнести. Ее била дрожь, она еще крепче прижималась лицом к этой сильной руке, незаметно отталкивавшей ее, и пробормотала хриплым, прерывистым голосом: «Прости, Филипп». Наконец ему удалось освободиться, хотя из вежливости он старался не делать резких движений и мрачно уселся напротив Элианы.

— Бедняжка Филипп, — нарушила она первая тягостное молчание, — должно быть, я показалась тебе просто смешной… Да, да, смешной и непристойной (она высморкалась), но подчас у меня на сердце такая тяжесть, и сегодня мне не удалось сдержаться. А ведь обычно удается… О чем это я? Ах да, первым делом я хочу отдать тебе семь тысяч, которые ты дал мне на той неделе. Мне они не понадобились; если бы я хорошенько подумала, я бы вообще их не брала.

— Но ведь ты говорила, что хочешь приобрести на бирже акции…

— На бирже… Нет, я передумала. Вот, держи…

Она протянула Филиппу сложенный пополам конверт, который держала в руке с самого начала только что разыгравшейся сцены.

— Пересчитай, — просто сказала она.

Филипп улыбнулся такой скорой перемене — перед ним сидела спокойная, рассудительная Элиана — и молча взял конверт.

— Пересчитай, — повторила она.

Филипп покорно пересчитал кредитки и сунул их в бумажник-.

— А теперь, — начала Элиана, скрестив на груди руки, — я хочу посвятить тебя в один мой план, только ни о чем не спрашивай. Так вот. По ряду причин — ты узнаешь их позже — я решила провести неделю в Пасси, там есть маленький пансион. Уезжаю завтра. Адрес я тебе оставлю. Можешь сказать Анриетте все, что угодно, лишь бы она не волновалась.