Обломок молнии
Шрифт:
— Так пойдешь ко мне в невестки или нет? — не отставала тетя Паша. — Говорю, соглашайся, не пожалеешь!
— Теть Паш! А если муж бить ее будет, тогда как? — крикнула Иришка. Ее прямо корчило от смеха. — Ведь, кажется, в деревне жен бьют? Есть такой пережиток?
— Наша Смолякова сама дерется не хуже, — возразил кто-то. — Кому хочешь накостыляет!
— Отколошматит, будь здоров!
— Ничего, Андрюша мой добрый, драться не будет, — смеялась тетя Паша.
Лицо у нее загорело и все в морщинах, зубы белые, плотные. И в ушах серебряные
— Еще как возьмет? — усомнилась Иришка.
Ей что-то надоело смеяться, сидела, расправляя свои бантики.
— Отчего не взять? — Тетя Паша похлопала смущенную Любу по плечу: — Вон какая дивчина! Сам-то Андрюша у меня ростиком не вышел, так больно уж уважает высоких. Так уважает, так уважает!
— Да ну вас, тетя Паша!
Люба вывернулась из-под бригадиршиной руки, побежала к ручью бидон полоскать. За ней — Ксана. Вслед им несся дружный хохот. Вымыли бидон, улеглись в густой траве. Ручей журчал потихоньку, в кустах тенькали какие-то мелкие пичуги. Солнце припекало. Ксана закрыла глаза и сразу ощутила теплый ветерок у щеки, мягкую траву, и земля как будто покачивалась под ней. А ведь ночью было холодно… Звезды холодные, мокрые, собаки лают. Изгородь. И этот Вандышев. Как он тогда сказал: «А ты молодец». Нет, не так. «А ты ничего, храбрая. Молодец». Ловили кого-то. Не поймали… Чудной все-таки этот Вандышев. В десять ноль-ноль, не забыть бы…
— Ксан, спишь, что ли? — подтолкнула ее подруга. — Зря. Спать — хуже.
А голос злой. Переживает, ясно. И что это Прасковье Семеновне вздумалось… А Иришка-то! Туда же. Вообще девчонки всегда рады позабавиться на чужой счет.
— Люб, ты не обращай внимания. Пускай веселятся.
— Да ну их!
— Работать — так не умеет никто. А высмеивать-то — каждый. Плюнь, и все тут. Не расстраивайся.
— Не видала — расстраиваться. Вот еще.
Помолчали.
— Люб. Ты случайно Вандышева не знаешь? — будто невзначай спросила Ксана. — Леню Вандышева из стройотряда.
— Из стройотряда? — удивилась Люба. — А что?
— Да так. — Ксана перевернулась на другой бок, к подруге спиной, притворно зевнула. — Просто слышу вчера — кто-то крикнул: «Вандышев, Ленька!» Вот я и подумала…
— Что подумала? — Люба искоса взглянула на подругу.
— Да ничего не подумала. Так, вспомнилось что-то…
Обе замолчали, задумались, каждая о своем.
— Вандышев — это который блондин? Длинный такой? — вяло спросила Люба.
— Кажется… Впрочем, не знаю. Я ведь не видала его, откуда мне знать.
Люба встала, отряхнула брюки, сердито посмотрела на подругу.
— Ну да! Сама первая заговорила, а теперь будто и не знаешь? Чего темнишь!
— Не темню, — заспорила было Ксана, но тут бригадирша позвала:
— Девки! За дело! А то до обеда всего ничего осталось!
Двинулись гурьбой, каждая к своей борозде, рассыпались по всему полю. Тетя Паша стала посередине, руки в бока, оглянула поле командирским взглядом, серьги-полумесяцы сверкнули, закачались.
— Ну-ка, подравняйтесь, — приказала
— Ну да, — закричали с дальних грядок. — Мы старались, выходит, зря мы старались!
— Может, нам поскорее закончить хочется, что же, за всех отвечать?
— Они не торопятся, как черепахи ползут, а нам-то надрываться зачем?! Что еще за новости!
— Что-о?! — прикрикнула бригадирша. — Гляди-ка, торопливые нашлись! У нас, деревенских, привычка такая — артелью с работы идем. С песнями. И — чтобы никаких. У меня чтоб в струночку!
И сама пошла помогать Иришке. Ничего не поделаешь, многим пришлось вернуться назад, к отставшим подругам. Люба перешла на Ксанину полосу, стали обрабатывать грядку с двух сторон.
— Спать хочется, — вздохнула Ксана, — прямо хоть тут же на земле заснула бы. Честное слово.
— Значит, плохо спалось, — усмехнулась Люба. — Мечты. Да ты признавайся лучше, что там с Вандышевым. Влюбилась, что ли?
— Спятила, Любка, — отмахнулась Ксана. — Говорю, спать хочется… Чего это ты? Придумала Вандышева какого-то…
— Как — какого-то? Леню! — не отставала Люба. — Разве я придумала? А может, это ты придумала? Нет, скажем, он сам придумался. Вандышев Леня. Придумался, вот и все.
Ксана, низко пригнувшись, обеими руками выбирала сорняки. «Ну и Любка. Вот не ожидала. Сама виновата. Надо было молчать».
— Погоди, — остановила ее Люба. — Ты не так делаешь. Гляди: сначала надо крупные выдирать, затем уж и мелочь. Ее можно прямо горстями… Видишь? Гораздо быстрее.
— Ой, спина…
Ксана распрямилась, оглядела поле. Отстающие подтянулись, и теперь все девчата работали почти на одном уровне. Пестрая шеренга девушек вытянулась поперек поля.
Прасковья Семеновна взглянула из-под руки, стянула с головы платок, крепко встряхнула.
— Вот это по мне, — одобрительно промолвила она. — Так-то душевнее, дочки. Все в струночку, одна к одной.
— Жарко, — пожаловалась Иришка, — работенка та еще!
— Работенка та, — согласилась тетя Паша. — Да нынче и дождя вдосыт, и тепла. Вот и сорняки, черт нагнал их… Ну, девушки, все. На сегодня кончаем, обедать и — отдыхать!
— Ура-а! — заголосили девчонки.
— А то и впрямь жарко, не сморило бы кого. Да смотрите у меня, после обеда отдыхать чтоб! Всем!
Тетя Паша отряхнула передник, приосанилась.
— А теперь — песню! Чтобы полегчало. В наших краях так говорят: «Громче поешь — спине легче». Давай, Ирина, заводи.
Запели было «Подмосковные вечера», да скоро хор разладился. Угасла песня. Побрели молча.
— Теть Паш, — неожиданно проговорила Ксана, — а почему это так, дождя много, солнца много, а растет так здорово один сорняк? Ведь тогда и капуста расти должна? Раз и солнце и дождь? Должна ведь, а?
— Ну, должна, — согласилась бригадирша.
— А что же тогда капуста? Листики маленькие, хилые, смотреть не на что.