Обман Зельба
Шрифт:
Приехав в больницу, я уже не застал Фюрузан. Может, она в этот момент как раз отправляла на тот свет своего брата. Или мирилась с ним. А может, злилась на Филиппа и не хотела его больше видеть. Я сидел у его кровати, слушал его тяжелое дыхание и тихое шипение насоса, шланг от которого вел под ночную рубаху и скрывался между ребрами. Другой шланг соединял капельницу с кистью руки. Влажные волосы прилипли к потному лбу. Я до этого не замечал, какие они тонкие и редкие. Может, мой тщеславный друг пользовался феном? Или я просто не присматривался? Ему плохо вытерли кровь вокруг рта; она засохла
— Мария с красивыми ушками… — Потом он узнал меня. — Запомни, Герд: какие мочки ушей, такие и груди…
— Ай-яй-яй, господин доктор! — подыграла ему Мария.
— Мне, конечно, лучше помолчать… — прошептал Филипп. Ему трудно было говорить.
Сестра закончила и вышла, тихо закрыв дверь. Через какое-то время Филипп знаком попросил меня пересесть к изголовью.
— Селезенку вырезали? Насос работает? Мне как-то снилось, что я умираю. Я лежу в больнице, в палате и в такой же кровати, как эта, и прощаюсь со всеми своими женщинами…
— Со всеми?.. — Я тоже говорил шепотом. — И они стоят в очереди, которая тянется снизу, по лестнице, по коридору до самой палаты?
— И каждая говорит мне, что не встречала другого такого, как я…
— Мгм.
— А я говорю каждой, что не встречал другой такой, как она…
— Тебе понадобится палата с двумя дверями: одна напротив другой. Женщины, с которыми ты уже попрощался, не должны сталкиваться с теми, кто еще ждет своей очереди. Представь себе, по очереди вдруг пройдет слух, что ты каждой говоришь, что другой такой не встречал…
Филипп вздохнул и помолчал с минуту.
— Герд, ты ничего не понимаешь в любви. В моем сне они потом собираются вместе. От моего одра они идут прямо в «Голубую утку». Я заказал там для них банкет, и они едят, пьют и поминают меня…
Не знаю почему, но мне стало грустно от этого сна. Может, потому, что я ничего не понимаю в любви? Я взял его руку.
— Ладно, Филипп, это еще успеется. Ты не умрешь.
— Нет, не умру… — Ему все труднее было говорить. — Да я бы и не смог сейчас говорить со всеми. Я слишком слаб… — Он уснул.
Около пяти пришла Фюрузан. То, что брат ее избил, я увидел сам, то, что они помирились, она рассказала мне шепотом.
— Как ты думаешь, Филипп простит меня?
Я не понял ее.
— Ну… он же получил нож в живот из-за меня.
Я решил воздержаться от нравоучений в духе женской эмансипации.
— Не волнуйся, он простит тебя.
Я не стал дожидаться, когда Филипп опять проснется. В шесть я был у Нэгельсбаха, в семь — в тюрьме на улице Фаулер-Пельц. Нэгельсбах был немногословен, я тоже. Правда, он сообщил мне, что к ужину я уже опоздал, и сходил вместе со мной в магазин. Я купил содовых кренделей, камамберу, бутылку бароло и яблок. Мне вспомнился мангольд, который продавался на рынке в Мангейме. Особенно я люблю этот местный овощ, который многие явно недооценивают, в панировке или в виде салата — его нужно разогреть, заправить маринадом и дать ему несколько
Тюрьма на Фаулер-Пельц была моим последним местом работы в качестве прокурора. С тех пор прошло уже почти сорок лет, и я не узнавал топографии тюрьмы. Знакомыми были только запах и гулкое эхо шагов, и еще звяканье ключей перед дверью камеры и скрежет ключа в замке. Надзиратель закрыл за мной дверь, запер ее на ключ, и они с Нэгельсбахом ушли, а я еще долго слышал их шаги. Потом я ел крендели, сыр и яблоки, пил вино и читал Келлера. Я взял с собой «Цюрихские новеллы» и теперь услаждал себя поучительной историей ландфогта из Рейфензе, возжелавшего собрать под своей крышей всех женщин, которые были некогда предметом его нежной привязанности. Может, и Филипп тоже стремился к возвышенному и изящному финалу затянувшейся смешной истории и жаждал мира в сердце?
Я прекрасно чувствовал себя до того, как улегся на тюремную койку и попытался уснуть. От толстых стен веяло сыростью и холодом. В то же время сквозь форточку в камеру катились мягкие волны теплого летнего ветра. Он приносил громкие голоса кочующих от погребка к погребку ночных гуляк, приветственные и прощальные возгласы, гулкий хохот мужчин и дробный, серебристый смех женщин. Время от времени воцарялась тишина, потом откуда-то приближались, нарастали и опять стихали голоса и шаги. Иногда до меня долетали обрывки разговоров. А иногда внизу под моим окном останавливалась влюбленная парочка.
Меня вдруг охватила тоска по светлому, теплому, цветному миру там за окном, как будто я уже много лет провел и еще много лет проведу в этой камере. Много лет в камере — неужели мне это и в самом деле предстоит? Я задумался о пресловутой гордыне, которая предшествует падению, и о падении как результате гордыни. Я вспоминал жизнь, свои успехи, к которым стремился, и неудачи, которые сами меня настигали. Я думал о Кортене. Что это было — победа принципа уравнивающей несправедливости?
Утром я не без труда сделал несколько приседаний и отжиманий от пола. Говорят, это помогает переносить многолетнее заключение. Только вот мышцы болят с непривычки.
19
Незаконченное дело
В половине десятого меня повели на допрос. Я ожидал увидеть Блекмайера и Равитца, а увидел молодого человека с умным лицом и ухоженными руками, который представился доктором Францем, прокурором из федеральной прокураторы. Четким, приятным голосом он прочитал предъявленные мне обвинения. От помощи террористической организации до воспрепятствования осуществлению правосудия — полный перечень. Потом спросил, не желаю ли я все же воспользоваться услугами адвоката.
— Я знаю, вы сами юрист. Я тоже юрист, но предпочитаю не касаться даже собственных имущественных или жилищных споров. Никогда не браться за ведение своих собственных дел — старое доброе правило юриста. К тому же речь тут пойдет прежде всего о мере наказания, а в этом деле нужны соответствующая подготовка и опыт, которых у вас нет. — Он приветливо улыбнулся.
— Вы сказали, фрау Зальгер… и… что, вы сказали, является преступлением, в расследовании которого я воспрепятствовал правосудию?