Обман
Шрифт:
— И что же?
— Представьте себе, этот Симеони оказался на службе Екатерины Медичи и короля Франции. Он порвал всякие отношения с Козимо после того, как тот отказался от его липовых гороскопов. И вместо того чтобы заставить французов думать, что Козимо идет с ними на сближение, он раскрыл связи герцога с Карлом Пятым и тем самым сделал гражданскую войну неизбежной.
У Катерины перехватило дыхание.
— Козимо — французский агент? Невероятно!
Епископ коротко рассмеялся.
— Симеони оказался настоящим шпионом: он хорошо
Воцарилось долгое, тяжелое и мрачное молчание. Униженная Катерина ощутила полную опустошенность. Пьетро Джелидо продолжал стоять со скрещенными руками, но не поднимал глаз от пола и бледнел.
Торнабуони первым нарушил молчание и проговорил, скандируя каждый слог:
— Здесь, во Франции, судари мои, вам больше места нет. Мне бы следовало вас наказать, но у меня нет ни времени, ни желания. Кроме того, мне не хочется огорчать дочь мадам, в которой помню доброго друга, — Он вздохнул, — Вам будут предоставлены охранные грамоты до Милана. Герцог Альба готовится принять на себя управление городом. Он в родстве с домом Медичи и, думаю, примет вас дружелюбно. Я же больше не желаю о вас слышать.
Он поднял руку и указал пальцем на дверь.
— А теперь уходите, и горе вам, если вы еще хоть раз ступите на землю Франции.
Пока они спускались по лестнице в сопровождении того же мажордома, чья физиономия на этот раз выглядела мрачной и кислой, Пьетро Джелидо шепнул Катерине на ухо:
— Лучше бы они убили нас раньше, пока не прошло еще десять впустую потраченных лет нашей жизни.
Она пожала плечами. Потом прошептала про себя:
— Это ты заплатишь жизнью, убийца.
КОШМАРЫ И ЧУДЕСА
Франсуа Берар придержал запряженную в двуколку резвую лошадку, в которую словно вселился бодрящий весенний дух. Посреди цветущей долины, среди зеленеющих оливковых рощ и густого разнотравья, виднелось множество повозок и лошадей.
Берар обернулся к Мишелю, который сидел рядом.
— В Салоне рождение уродцев стало явлением повальным. Помнишь козла с двумя одинаковыми головами, которого нашли в Ауроне в прошлом году?
Мишель кивнул:
— А еще раньше в Сена родился двухголовый ребенок. Тех, кто его видел, поразила полная схожесть обеих голов. А тельце было очень симметрично, и это наводило на мысль, что две головы — вовсе не аномалия, а порождение физической структуры, по-своему разумной, хотя и отличной от нашей. — Он слегка вздохнул. — Бедный малыш, к счастью, он сразу умер.
— Вот-вот, — согласился Берар, пытаясь заставить лошадь идти шагом, — Знаете, Мишель, я сейчас читаю ваши пророчества. Они превосходны, но полны тревожных образов. И монстров там видимо-невидимо. Я прочел жене текст о «полупане-полусвине», и она перепугалась
Мишель улыбнулся и продекламировал:
De nuit soleil penseront avoir veu Quand le pourceau demv-homme on verra. Bruict, chant, bataille au ciel battre apperceu Et bestes brutes `a parler lon orra Когда увидят полупана-полусвина, он Покажется им солнцем среди ночи. На небесах же им явится битва. Шум, крики, звери вдруг заговорят [43] .Берар кивнул.
43
Катрен LXIV, центурия I. Перевод Л. Здановича.
— Я знаком с произведениями Юлия Почтительного и знаю, что эти строки вдохновлены его «Книгой чудес». Он тоже указывает на солнце среди ночи, на быка с человеческими чертами и на то, что животные станут разговаривать, когда на небесах разразится битва. Но ведь вы не ограничились переложением его прозаического текста в стихи?
— Вы правы, — подтвердил Мишель. — Я воспользовался его текстом, чтобы сделать понятнее некоторые из моих видений: ночное небо в сполохах яркого света в те времена, когда родятся свиньи с человечьими глазами; и битва множества воинов развернется не на земле, а в воздухе, с грохотом и взрывами. Но не требуйте от меня большего: это все видения, которые я и сам не могу ни объяснить, ни поместить в конкретное время.
— Положим, но как быть с говорящими животными?
— Тоже не знаю. Может, это люди, опустившиеся до животной ярости…
— То есть это метафора?
— Может быть.
Мишель поспешил сменить тему. Всякий раз, когда его спрашивали о пророчествах, напечатанных несколько недель назад издателем Бономом, он терялся. Если бы он взялся объяснять свои ставшие уже привычными галлюцинации, его объявили бы сумасшедшим или продавшим душу дьяволу.
— Смотрите, вон идет нам навстречу Марк Паламед, а с ним все нотабли Салона.
Взволнованный и взмокший первый консул бегом бежал к ним. За его спиной кольцом стояли люди, одетые кто в черное, кто в яркое платье, и разглядывали в середине круга что-то, не видное с двуколки Нотрдама. В тени ближнего леска владельцев дожидались карсты с гербами.
— Доктор Нотрдам, как хорошо, что вы приехали! — задыхаясь, прокричал первый консул. — И вы тоже, доктор Берар! Клянусь, я никогда не видел ничего подобного!
Мишель осторожно вылез из двуколки: в последнее время у него болели ноги, и зачастую боль была непереносимой. Сейчас он чувствовал себя хорошо, но ему не хотелось, в случае чего, утруждать других.