Обнаров
Шрифт:
– Сережа! У них там один разврат! Поговори с сыном, – настаивала мать.
– Марта, ты же гордиться должна. Лихой мужик у нас вырос. Ему одной девки мало. Двоих подавай! – отвечал отец, посмеиваясь.
– Ты невыносим! – кипятилась мать.
– Мы на его зачетку в июне поглядим. Потом пропишем лекарство…
А с зачеткой было все в полном порядке. Предвзятый взгляд отца среди многочисленных дисциплин первого курса обнаружил только одну четверку по истории зарубежного театра. Все остальные оценки были только «отлично».
– Это тебя сокурсницы так вдохновляют? – пряча улыбку, поинтересовался
– Да нет у нас нормальных девчонок, пап, – вдруг признался сын. – Попросишь – дают. Сегодня – тебе, а завтра – другому.
– Эк ты! Всех под одну гребенку!
– Пап, разве женщина та, которая сама к тебе в штаны лезет? Еще обижается, если пошлешь…
– То-то мать видела, как ты двоих сразу послал. Приехала, помню, лица на ней не было.
– Так это Лизка со Светкой. Это не женщины, пап. Это бабы.
Ох уж эти «бабы»!
Мать помнила, что даже только по две их у Кости никогда не было. «Тянуть» несколько романов сразу было для сына нормой.
– Костя, как ты их не перепутаешь? – искренне удивлялась мать, оказавшись невольной свидетельницей общения сына с женским полом по телефону.
– Тут главное, мам, всех одинаково называть: «заяц», «солнце», «радость»… Еще желательно всем духи одни и те же дарить, одинаковую губную помаду и ничего не обещать. Тогда точно – не перепутаешь!
– Когда же ты поумнеешь, Костя? – сетовала мать.
– Когда влюблюсь… – коротко бросал сын и исчезал на очередное свидание.
Шло время. Институт остался далеко позади. Остались позади мелкие или просто проходные роли. Уже победно шагал по стране опер № 1 Миша Разов. Уже Обнарова стали узнавать на улицах. Но ничего не менялось.
Нет. Необходимо уточнить. Добавились развеселые мужские компании, где пили много, со вкусом и кутежами до утра.
Отголоски этих кутежей то и дело мелькали в «желтой прессе», которую соседи услужливо приносили родителям почитать. Газетные полосы напоминали сводки с полей сражений, где подробно перечислялось количество поверженных противников, объем причиненного увеселительным заведениям вреда и личный ущерб развеселой компании, в том числе в связи с вмешательством правоохранительных органов.
В один из приездов сына Сергей Дмитриевич Обнаров собрал и положил перед ним всю эту «желтую прессу». Придавив уже нетвердой рукой плечо сына, сказал: «Читай!» Сын попытался было отшутиться, мол, «если бы молодость знала»… Однако отец был непреклонен.
– Читай! – с нажимом повторил он и ушел на кухню.
Уже вечер погасил дневной свет, уже стало совсем темно, уже педантичная Марта Федоровна приготовила ужин, а сын все сидел и сидел среди разложенных газетных и журнальных вырезок, в темноте, застыв неподвижно, точно изваяние, устремив сосредоточенный взгляд туда, где гнездилась истина.
Тогда взрослый сын в первый раз просил у родителей прощения.
С тех пор, «выходя в свет», он старался вести себя так, чтобы не попадать в ситуации, которые могут быть превратно истолкованы. Даже для того, чтобы, например, на премьере просто выпить стакан воды, вынужден был прятаться, чтобы репортеры не увидели его со стаканом в руках и не напридумывали черт-те что.
Он стал чрезвычайно разборчив в посещении светских тусовок, бывал
Голодной «желтой прессе» только и оставалось теперь что безуспешно «женить» его, не имеющего спутницы жизни, то на одной, то на другой исполнительнице главной женской роли в его фильмах. Но к такому ажиотажу мать привыкла и уже не обращала на новую сплетню никакого внимания.
Мать искренне желала, чтобы сын нашел свое счастье. Ей хотелось успеть понянчить внуков. Ведь у ее сына было все для семейного счастья: и молодость, и достаток, и устоявшийся характер, и голова на плечах. Не было только той, единственной…
– Проходи, проходи… – Обнаров легонько подтолкнул Таю, в нерешительности застывшую на пороге, вглубь прихожей. – Мама, мы дома! – крикнул он. – Встречай!
Торопливо вытирая руки фартуком и коря себя за то, что «растяпа, не успела фартук снять», мать вышла из кухни.
Внимательный оценивающий взгляд одной, легкое смущение другой.
Мать сразу отметила: красивая, стройненькая, обаятельная.
– Милые дамы, – с чуть смущенной улыбкой начал Обнаров. – Позвольте мне представить вас друг другу. Таечка, это моя мама – Марта Федоровна.
– Добрый день, – запинаясь от волнения, произнесла Тая и протянула Марте Федоровне букет. – Мне очень приятно познакомиться с вами.
– Мама, эта очаровательная девушка моя будущая жена. Тая.
– Мне тоже приятно, что вы пожертвовали своими прекрасными цветами в мою пользу, деточка, – невозмутимо сказала мать. – Я знаю своего сына. Он никогда не дарит матери цветов. А это так приятно! Ну, не смущайтесь. Тут вам скорее плюс, чем минус. В наше время люди не любят делать жертвы. Пусть даже маленькие. Я рада знакомству. Проходите. Будем обедать.
За обедом, плавно перетекающим в ужин, говорили о вещах нейтральных, ни к личностям, ни к актерской профессии не имеющих никакого отношения. Мать вдруг обнаружила, что Тая – хорошо воспитанная, образованная, приятная в общении девушка. Матери понравилась, как дипломатично, не высказывая категоричных суждений, она выходила из самых щекотливых ситуаций, как с уважением относилась к мнению собеседника, даже если была не согласна с ним. Особенно мать отметила для себя, что вопреки этикету, предписывающему именно мужчине проявлять за столом заботу о женщине, Тая с удовольствием и, как показалось матери, от души, не напоказ, заботливо следила за тем, чтобы ее сын не сидел с пустой тарелкой, чтобы хорошо поел, то и дело понемногу подкладывая ему на тарелку многочисленные яства. Её тронуло, что «первый кусок» Тая стремилась отдать ее Косте, о себе не думая вообще. Каким-то непостижимым чутьем эта молоденькая девушка чувствовала малейшие нюансы настроения ее сына и либо подстраивалась под них, либо легким усилием дотягивала его настроение до нормы.