Оборотень
Шрифт:
— Поздно, — махнул он рукой. — Теперь уже поздно.
Снизу донесся топот множества ног и чьи-то приглушенные голоса. Щеглов резко поднялся.
— Уходим, — сказал он. — Нечисть полезла из «преисподней», и нам лучше убраться с ее пути. Мы еще не готовы к открытой схватке.
— Да-да, пойдемте скорее, — засуетился Мячиков, боязливо озираясь.
Еще не дойдя до своего номера, мы услышали, как несколько человек миновали лестничную площадку третьего этажа и умчались наверх.
— Зря торопитесь, ребята, — криво усмехнулся
— Ради всего святого, объясните, что здесь произошло? — взмолился Мячиков.
Мы как раз входили в наш номер. Глаза уже настолько привыкли к темноте, что дискомфорт от отсутствия освещения практически не ощущался.
Я вкратце рассказал ему о только что минувших событиях, хотя, честно признаюсь, сам не до конца понял их смысл.
— Ах, какая жалость, что он от нас ушел! — с сожалением воскликнул Мячиков. Мне показалось, что он заскрипел зубами.
— Артист — это пешка, — возразил Щеглов, — а вот Клиента мы упустили действительно зря.
— Ваша правда, — согласился Мячиков и вдруг застонал.
— Что с вами? — спросил я.
— Болит, — промычал он сквозь зубы. — Так болит, что… Я, с вашего позволения, покину вас, друзья. Мне лучше побыть одному.
— Конечно, идите, — ответил я, от всей души сочувствуя ему. — Если будет совсем плохо, дайте знать.
Мячиков ушел. Минут пять спустя Щеглов приложил ухо к стене, отделяющей наш номер от мячиковского, и прислушался.
— Стонет, — сказал он, садясь на кровать. — Несчастный человек.
— Еще бы! Зубы — дело нешуточное, — отозвался я.
Он вдруг вскочил, приблизился вплотную ко мне и шепнул в самое ухо:
— Запомни: зубы здесь совершенно не причем.
Я вопросительно уставился на него, но спрашивать ни о чем не стал: если нужно, Щеглов сам мне все объяснит. Но вместо этого он спросил:
— Кстати, кто, по-твоему, этот высокий, плотный, седой мужчина, которого видел Мячиков?
— Судя по описанию, это был седой доктор.
— Вот именно, судя по описанию. Ладно, Максим, ложись спать. Надеюсь, до утра больше ничего не произойдет.
Он оказался прав. Остаток ночи прошел спокойно, и тем не менее я долго не мог заснуть. В голове была сплошная каша, события, следовавшие одно за другим, совершенно сбили меня с толку. И лишь под утро я забылся тревожным, тяжелым сном, наполненным какими-то жуткими, сюрреалистическими сновидениями.
2.
Проснулся я поздно и сразу же вскочил с постели. Целый сонм дурных предчувствий не давал мне покоя. Щеглова в номере не было. Быстро одевшись, я вышел в коридор.
У раскрытого окна, того самого, через которое мы совершили ночную вылазку, спиной к коридору стоял Щеглов и курил. На подоконнике красовалось уже не менее полудюжины окурков.
— Встал? — покосился он на меня через
Дверь ближайшего номера отворилась, и из нее показался Мячиков. Ночью из-за темноты я не мог его хорошо разглядеть, но сейчас… Сейчас перед нами стоял человек, лишь отдаленно напоминавший того жизнерадостного, вечно улыбающегося Мячикова, которого я знал всего лишь сутки назад. Григорий Адамович был не то что бледен — он был зелен, зелен до желтизны, щеки его ввалились, глаза горели лихорадочным огнем, губы дрожали.
— У вас жар! — кинулся я к нему.
— Нет! — выкрикнул он и предостерегающе поднял руку, как бы останавливая меня.
— Да что с вами? Я позову врача.
— Не надо врача! — Голос его срывался. — Никого не надо. Это вы во всем виноваты. Вы… вы… Простите, мне очень плохо, я вряд ли дотяну до вечера. Еще раз простите.
Шатаясь, он прошел в туалет.
— По-моему, он бредит, — шепнул я Щеглову, но тот отрицательно покачал головой.
— Нет, Максим, это не бред.
— Что же это тогда?
— Ступай к Сотникову, — вместо ответа сказал он. — И будь осторожен.
Как я и предполагал, медпункт оказался на замке. Я спустился в биллиардную, но не рискнул заходить в само помещение, дабы не встречаться с алтайцами, опознавшими меня накануне, а притаился у входа, в темной нише, где меня никто не мог заметить. В первую очередь я прислушался к голосам, доносившимся из биллиардной, и без труда узнал тех, кого я здесь, собственно, и ожидал встретить. Это были алтайцы, все четверо. Они громко спорили, совершенно не заботясь о том, что их может услышать кто-то посторонний. Их слова без искажений долетали до меня, и мне оставалось только слушать.
— Ты все-таки думаешь, что этот чертов Клиент где-то здесь?
— Почем я знаю! Но в том, что Артист встречался с ним, не сомневаюсь.
— Мне кажется, Артист на крыше был не один. Никто не слышал выстрелов?
— Крестись, если кажется.
— Я слышал, но точно утверждать не могу.
— Что же это может значить? Баварец божится, что в тот час дрых без задних ног и абсолютно ничего не слышал, а когда прибыл туда со своими парнями, вертолета и след простыл. Можно ему верить?
— Кто ж его разберет? Впрочем, я скорее поверю, что он дрых, чем в то, что всю ночь продежурил на крыше, карауля Клиента.
— А я ведь его предупреждал, что Клиент может объявиться в любую минуту!
— Кто ж знал, что тот воспользуется вертолетом!
— Да ты высунь свой нос наружу — на чем же еще сюда доберешься?
— Что верно, то верно. Но кто же тогда носился по крыше?
— А ты у Артиста спроси, он тебе скажет, с кем он там в кошки-мышки играл.
— Вот сам и спрашивай, а мне еще жизнь дорога.