Обратный адрес

Знаменский Анатолий Дмитриевич

Как было в тот окаянный год, когда отступали в горы. Тогда она тоже везла на себе гружёную бедарку. Тогда, маленьким, он помогал ей, тянулся из последних силёнок — теперь всё было наоборот. Он сидел на телеге, свесив ноги, и рядом с ним тяжело переваливались какие-то люди-мешки, безрукая и бессмысленная сволочь.

— Ма-а-ать! Кого везёшь, мать? — запоздало, в явь закричал Федор. — Паразитов везёшь!

Он закричал во всё горло. Но голоса не было.

Лежал неподвижно, не в силах пошевелиться, всем телом содрогаясь под ударами вспугнутого сердца.

И вместе с уходящим страхом, с сознанием того, что видел это лишь в дурном сне, нарождалась наяву какая-то огромная, убийственно-трезвая мысль, — даже не мысль, а приговор, не подлежащий ни обжалованию, ни переследствию.

Угомонились петухи, за окном брезжило. Кума Дуська завозилась на кухне, потом в чулане звякнула дужка ведра. Старуха не умела двигаться тихо, вещи не слушались её покалеченных ревматизмом рук, вечно она что-нибудь роняла и охала. Днём раньше Федор наверняка обругал бы состарившуюся без времени тётку за беспокойство. Но сейчас только вздохнул с облегчением, радуясь, что проснулся и что в доме есть живая душа.

Кума Дуська внесла в кухню ведро с водой — там снова звякнуло, зашаркали по полу калоши.

— Теть Дусь… — хрипло, неуверенно позвал Федор.

— Проснулся? — В дверных занавесках показалась голова в крапчатом платочке.

— Рассолу дай, голова раскалывается. Я вчера там… ничего не сотворил?

Тётка вздохнула и молча опустила занавески. Снова зашаркали калоши.

— Было, что ль, чего? — крикнул Федор нетерпеливо.

Она внесла кружку вытянутой рукой, торопливо обобрала капли с донышка скрюченными пальцами.

— Чего уж теперь, Федя… — невнятно сказала, отдавая питьё. — Самосада ты правильно взашей оттуда направил, видеть я его не могу, чужбинника. А Уклеича — зря, Уклеич, он мирной души человек и по печному делу мастер. Ну, да бог даст, обойдётся…

Она смотрела, как он пьёт — жадно, задрав голову. Кадык поршнем катался вверх и вниз.

Федор сплеснул остатки на пол, вернул кружку, вытирая губы.

— Гады! Из ворованного матерьяла — памятник ей… Здорово я их?

— Ничего, ходко пошли обое оттудова. Уклеича токо жаль мне, половину уса ты ему выдрал, куды ж это?

Орал, будто на суд, мол, подаст…

— В суд он не подаст, — успокоил её Федор. — Он у меня с давних пор на крючке, гад! В случае чего самого определю в собачий ящик. Ишь ты, в суд!

За окном отчаянно залаял щенок, проскрипело крыльцо, кто-то звякнул щеколдой. Кума Дуська побежала в переднюю. Слышно было, что хотела задержать вошедшего, что-то бубнила с укором и недовольством. Человек, однако, был настырный — пролез в занавески.

Самосад, в тех же покоробленных сапогах и хлопчатобумажной спецовочке с замятыми бортами, стащил для порядка с лысой головы треух и присел у самой кровати. Круглое колено едва не ткнулось Федору в лицо.

— Ну, здравствуй, герой, — сказал Гигимон, протягивая левую руку для пожатия. Правая покоилась за бортом спецовки.

— Доброе утро, — сказал Федор.

— Порядочные люди давно на работе, — как бы между прочим заметил Гигимон, обводя

глазами верхние углы комнаты.

— Так чего ж? Вот и шёл бы, — согласно кивнул Федор.

Гигимон осторожно извлёк из-за борта правую руку, повертел как-то неловко скрюченной кистью:

— На сегодняшний день такое положение, Федя, что я полностью выведен из строя… Такая объективная причина. Руку ты мне вчерась вывихнул во в етом суставе, работать нечем. По дурости, сказать, вывихнул. Нахватался гдей-то блатных привычек, кидаешься на людей, эт-та, без всякой причины. Надо бы изживать эти гнилые пережитки, Федя.

— Изживу. Вскорости отмежую, — кивнул Федор.

— Эт-то понятно, Федя. К тому идём. Но — с обратной стороны, мне-то как теперь быть? Работать не могу, мастерок, хоть он и дерьмовый, а надо ж чем-то держать? Вот я и зашёл миром кончить этот парадокс. Всю этую пантомину.

Федор привстал на локоть, глянул с любопытством — Гигимон и притвориться может, не дорого возьмёт.

— Человек ты, по всему, богатый, токо с производства) прояснил Гигимон свою мысль до конца. — Так, може, оплатишь мне больные дни, вроде как по билитню, и всё. И не будем этой аморалке ходу давать.

Так вот чего он пришёл, старый хомут! Денег ему… По закону и тут действует, умник!

Федор вздохнул участливо, томно:

— Бытовая травма, Яков Осипыч. По закону — не оплачивается…

Гигимон даже голову вскинул от удивления. Вон как оно пошло теперь! Этот недоносок, выходит, тоже чего-то соображает. Выскальзывает из рук за здорово живёшь. Избил двух пожилых, всеми уважаемых ветеранов и отвечать за этот антиобщественный поступок не собирается. Куда уж дальше. Дальше и вовсе некуда!

Гигимон кашлянул и застенчиво посмотрел наискосок, под кровать, как бы подкладывая туда главную мину;

— Тык ведь… Тык ежели речь про билитень, то конешно — бытовая она, травма-то. А ежели в суд подать, то и другая статья будет с того же самого закону. В мою, значит, пользу, как я — пострадавший.

Федор только потянулся сладко и руки под голову кинул, острые локти выставил неприступно.

— Ты не финти, Яков Осипыч! Суд, он не дурак нынче, он и в первопричины посмотрит. Там теперь наука, ю-ри-ди-ческая! Из-за чего весь сыр-бор загорелся, спросят. Ты чего на это скажешь?

Насладившись минутой, добавил:

— Привык, понимаешь, все законы для собственной пользы поворачивать! А я возьму да ляпну насчёт коньяка! Вот тогда и поглядим, откуда эти три буряка. Их-то в нашей станице не сеют.

Протянув руку, пощёлкал пальцами:

— Дай-ка закурить, законник. Воскурим трубку мира за твой счёт, и — порядок! А то я ещё обнаглею да напишу куда следует, как ты порядки ругал…

Гигимон достал папироску торопливо и сам же спичку зажёг, до того сбило его с панталыку новоявленное и очень веское слово «первопричины». Чудно, как он раньше его не слышал, не употреблял в докладах? Слово-то бьёт прямо обухом по голове! Остальное его не так уж испугало, знал, что теперь за критику голов не сымают.