Образ мыслей
Шрифт:
В конце января Ася уволилась из газеты. Совместного домашнего общения ей хватало выше головы, да и, кроме того, она все равно ничего не теряла. Разве что перешептывания редакционных дам – так этого как раз ничуточки не жалко. А зарплата… В конце концов, то, что она делала сейчас для Сережи, было важнее и оплачивалось в конечном итоге гораздо выше.
Ася была очень довольна своей жизнью. Она жила для любимого человека, да что там, жила просто им, была – им. Его успех был ее успехом, и наоборот. Наоборот, собственно, было даже точнее. Жалко только, что никому не объяснишь. Ася вообще-то излишним тщеславием не страдала, когда при случае на каких-нибудь цеховых сборищах –
Как-то раз на тусовке по поводу, кажется, грядущего наступления восьмого марта (или дня Святого Валентина, подобных праздников в наше время развелось столько, что их уже никто не различает, главное, повод для радости есть) Ася отошла из общего зала в туалет. И там, находясь за тонкой дверью кабинки, вдруг услышала дамский разговор.
Беседовали две журналисточки из несерьезных изданий – светские сплетницы, желтые комментаторши. Но предметом их разговора был не кто иной, как Таковецкий, и Ася невольно прислушалась.
– А ты не знаешь, он все еще с этой своей? – Спрашивала одна.
– Ну да. Уже полгода, как пришитый. – Отвечала другая.
– Только подумать. И что он в ней нашел, мышь белая…
– Не говори. И это Сережа, такой мужик классный… Не понимаю, не понимаю… У него всегда были такие девушки интересные. А эта… Ни рожи, ни кожи. Молчит вечно – дура дурой.
«Интересно, о ком это они?» – подумала Ася. И вдруг с ужасом поняла, что о ней.
– И одета всегда, как я не знаю что.
– Да это-то ладно… И с лица, знаешь, тоже, как говорят, не воду пить. Но хоть бы она на самом деле умной была, а то же ведь нет… Не работает, сидит у него на шее… Образования, хорошо если классов десять…
– Где он только ее подобрал…
– Да знаешь, говорят, чуть ли не из жалости. Там такая вроде была история романтичная, идем, я тебе по дороге расскажу…
И куколки удалились. Ася вышла из кабинки. У нее тряслись руки и дрожали колени. Она подошла к раковине, открыла холодную воду, плеснула себе в лицо. В зеркале напротив отразились ее глаза – несчастные, в самом деле какие-то неяркие, в белесых ресницах.
– Мышь белая, – с отвращением сказала Ася сама себе и заплакала.
Она ехала домой на такси, одна. В голове судорожно вертелись, путаясь, обрывки давешнего подслушанного разговора и свои собственные некультяпые мысли. Конечно, все это глупости. Она – это Сережа, и все, что есть сейчас – это тоже она. Да, но об этом никто не знает. А что все знают? А вот это самое – что она никто, живет у него на шее из жалости. Ни профессии, ни работы, даже одеться толком не может. Но она-то знает, что она – все! А что толку. Но ведь и он это знает. Стоп. А что, собственно, он знает? Только то, что ему внушит она, Ася. Да перестань она входить в мыслеобраз, он забудет ее через три дня, если не раньше. Выходит, и это знает не он, а она… Да, но как же любовь? Родство душ… Опомнись, дуреха, какое родство – ты сделала все это своими собственными руками от начала и до конца. Но ведь все вышло, как ты хотела? Да, но почему-то – хотелось не этого. Не этого… А чего? Того, чтобы он сам, чтобы не я… Что же выходит? Стоит желаниям сбыться, как оказывается, что они были нам не
– Навязался мне тогда со своим Даром, – злобно вспомнила Ася старичка. – Вся жизнь из-за него поломалась.
И тут же устыдилась. Вспомнила, как говорил, предупреждал старичок: «Не используй во зло. Думай, прежде чем сделать.» А она? Сама во всем виновата, нечего теперь злиться. Но ведь она не хотела зла – хотела как лучше. В первую очередь себе самой, конечно, но все равно… Что-то, значит, она недоглядела, недодумала…
– Ну ничего, – горько усмехнулась Ася сквозь слезы. – Возможностей для медитации у меня теперь будет выше головы.
В квартире Таковецкого она быстро покидала в сумку свои вещи, поразившись попутно, насколько их оказалось мало – а ведь она прожила здесь несколько месяцев… Аккуратно собрала и упаковала компьютер. Никаких записок писать не стала. Положила на зеркало в прихожей ключи и мобильный телефон, захлопнула за собой дверь, вышла на улицу в сырую темноту – и только тут поняла, что идти ей, собственно, некуда.
Пробродивши по холодным улицам с полчаса – а может быть, и дольше, на часы она не глядела, промерзшая насквозь Ася поймала такси и поехала к родителям.
Мачеха, несмотря на поздний час и появление без предупреждения встретила ее неожиданно радушно. Ни о чем не расспрашивая, помогла поставить вещи, загнала под горячий душ и заварила кофе. Когда Ася потом зашла в свою бывшую комнату, там ее ожидала расстеленная постель.
На следующее утро, оставшись с мачехой наедине, Ася – снова неожиданно, теперь уже для самой себя, не стала проникать в ее мысли, а просто по-человечески рассказала ей свою историю. Не всю, конечно, а в сильно упрощенном виде, но тем не менее. Так откровенничать с мачехой ей до сих пор не приходилось. Та слушала, согласно кивала, а под конец сказала:
– Асенька, детка, я понимаю, это тяжело и неприятно, но мне кажется, зря ты так-то уж убиваешься…
– Да как же, – вскинулась Ася. – Что у меня осталось? Жить негде, работы нет, денег тоже, любовь… – Тут она заплакала.
Мачеха помолчала, подождала, пока Ася затихнет.
– Ну, жить ты всегда можешь здесь. И деньги у тебя есть…
– Откуда? – подняла глаза Ася. – Я ваши не возьму.
– Не наши, дурочка. Свои. За твою квартиру. Она же как сдавалась, так и сдается, а ты с нами сколько уж не живешь. Я все складывала. Можешь взять. Там не так много, но на первое время тебе хватит, а там ты на работу опять устроишься, специальность у тебя никто не отнимал.
Ася задумалась.
– Скажите, а квартира… Я бы могла сама в ней жить?
– Конечно. Надо только жильцам за две недели сказать, чтоб съехали, и пожалуйста. Уж две-то недели ты с нами проживешь?
Две недели растянулись на месяц, но и он в конце концов прошел, и Ася впервые в жизни зажила совершенно самостоятельно. Это оказалось гораздо сложнее, чем она себе представляла – надо было думать о множестве совершенно неожиданных вещей. И вещи эти, даже будучи совершенно незначительными, требовали заботы и внимания. Казалось бы, такая мелочь – перегоревшая лампочка в прихожей. Ася никогда в жизни нее обращала на нее внимания, а тут оказалось, что если не купить ее вовремя и не вкрутить при свете дня, вечером будет трудно раздеться, войдя в квартиру. Все это, безусловно, отвлекало от грустных мыслей. Да и вообще, жизнь брала потихоньку свое. Пришел момент, когда Ася созрела для поисков новой работы.