Обреченность
Шрифт:
Жлоба вскочил с места, рванул ворот френча, закричал:
— Да не нашим обещаниям поверил мужик, он просто ужаснулся тому, что вы делаете! Это же вас называли и называют генералом-вешателем!
Слащев по-прежнему оставался невозмутим.
— Врете, голубчик. Врете также как и ваши комиссары. Вешал я не крестьян, а своих офицеров, допустивших мародерство, грабеж, воровство, дезертирство и трусость. Погубительством крестьян я не запятнан.
Несколько раз подряд затянувшись папиросой, он ткнул пальцем в сторону
— А вот вы, товарищ ком-ко-ор, лучше вспомните, как по вашему приказу под Харьковом бойцы Стальной дивизии после боя расстреляли 50 раненых офицеров. Что?.. Скажете не было такого? Тогда расскажите, как по вашему распоряжению пороли плетью дважды георгиевского кавалера Цапенко?
Слащев умолк. Все обернулись к Жлобе, ожидая его реакции.
Трясущимися руками комкор резко вырвал из кобуры наган и нажал на курок.
Выстрел. Тупоголовая пуля просвистела у виска Слащева.
— Вот так вы и воевали, — усмехнулся он, гася окурок в пепельнице — так же как сейчас стреляете!
И было в этой жесткой усмешке горькое сожаление от того, что прозрение пришло слишком поздно.
Жлоба буквально затрясся от ненависти, но ничего не ответил. Хлопнул дверью и выскочил за дверь. Комкор был человеком военным, помнил приказ командования- Слащева не трогать.
— Ладно, сука! Поживи пока, — Успокаивал себя взбешенный комкор, — я сегодня добрый. Звеня шпорами, он сбежал с крыльца и в сгущающихся сумерках зашагал в общежитие, где жили слушатели Высших командирских курсов. Пронзительно скрипел снег под ногами, сипло кашлял и скреб метлой улицу нетрезвый дворник.
Над Кремлем горели кроваво-красные звезды и казалось, что над всей Россией зажглась кровавая звезда.
* * *
Вернувшимся в красную Россию генералам было обещано, что их боевой опыт будет использован при создании вооруженных сил республики. Но Советская власть обманула. Как всегда...
Не судьба была русским офицерам и генералам вновь послужить России и повести своих бойцов в атаку на новой войне.
В первый же год после возвращения в подвалах ОГПУ расстреляли почти две тысячи белых офицеров и эмигрантов, поверивших призывам Советской власти и вернувшихся в Советскую России.
В январе 1929 года в квартиру где жил Яков Слашев ворвался бывший комвзвода Красной Армии Лазарь Коленберг и всадил ему в грудь несколько пуль. На допросах он показал, что мстил за расстрелянного Слащевым брата.
Коленберга признали душевнобольным и не судили.
14 августа 1930 года по Москве прокатилась волна массовых арестов. Были схвачены бывшие генералы Секретев, Савватеев, Бобрышев, Николаев, Зеленин, а через две недели к ним присоединился и Гравицкий.
В эту же компанию попал и генерал Редько, бывший командующий Тобольской группой войск в армии адмирала Колчака.
Страшный конвейер работал днем и
Всем им вменялись в вину подготовка вооруженного восстания и шпионаж. Вскоре генерал Секретев был расстрелян.
Вместе воевали, вместе домой поедем, вместе нас и повесят — говорил он своим казакам. Все именно так и вышло.
***
После расправы за восстания и участие в Гражданской войне Дон, Кубань и Северный Кавказ — омертвели. Дикой травой заросли земли казачьего Присуда.
Мертвой тишиной и безлюдьем веяло от опустевших станиц. Обезлюдевшие дома и куреня заселили переселенцами из центральной России. Жалкие остатки казаков, вместе с прибывшим народом, влачили голодное и жалкое
существование и колхозах.
Запрещено было не только слово «казак», под запрет попали казачья форма и лампасы. Арестовать могли за все, за анекдот, неосторожное слово, даже за исполнение старинных казачьих песен. Были преданы забвению заслуги казаков в сражениях с врагами России.
На службу в Красную Армию казаков не призывали, как «верные псы царского самодержавия» они были поражены в правах.
И вдруг совершенно неожиданно Сталин принял решение о переименовании кавалерийских дивизий в казачьи и о призыве казаков на службу.
Хитер был вождь всех времен и народов. Назревающая внешняя угроза заставила вспомнить, что казак, это не только землепашец, но и прирожденный воин.
Накануне Великой Отечественной войны начался процесс пересмотра устоявшегося «партийно-классового» взгляда на казачество.
А может быть толчком для этого решения послужила встреча в Кремле с делегацией казаков Вешенского района? В середине тридцатых годов казаков по инициативе Михаила Шолохова пригласили в Москву, для того чтобы они спели и сплясали перед советскими вождями.
Родовой казак Тимофей Иванович Воробьев, приехавший с делегацией, бойкий как кочет, не оробел.
Сияя выцветшими ликующими глазками он преподнес Сталину пышный донской калач на вышитом рушнике. Снял с головы донскую фуражку, поклонился в пояс.
— Милушка ты наш, дорогой товарищ Сталин, — соловьем заливался Тимофей Иванович, потрясая бородой и серебряной серьгой в левом ухе. — Вот тебе подарок, любушка ты наш! Вручаем его тебе как нашему самому почетному, истинному и без всякого подмесу казаку.
Сталин расцвел. Пыхнул трубкой и спрятал усмешку своих желтых тигриных глаз за облаком дыма. Подумал, потом важно сказал, что он не казак. Но с удовольствием станет им, если казаки на своем казачьем Кругу посчитают его достойным казачьего звания.