Обреченность
Шрифт:
Высокий, крепкий, со сломанными как у борцов ушами младший лейтенант мастерски орудовал кулаками. Иногда менялись ролями.
С машинисткой спал батальонный комиссар. Как старший по званию.
Павлов наотрез отказался разговаривать со следователями. Он всегда отличался крутым нравом.
— Я буду говорить только в присутствии наркома обороны или начальника Генштаба! Вы, — он ткнул пальцем в сторону младшего лейтенанта, — не имеете полномочий допрашивать генерала армии.
Внезапно открылась дверь и в кабинет быстрыми
— Это кто тут не хочет давать показания? — Мехлис повернулся к следователям своим носатым лицом.
— Я буду отвечать на вопросы только в присутствии наркома обороны или начальника генштаба,— уже затравленно ответил Павлов, не поднимаясь с табуретки.
Лева Мехлис, хоть и начинал свою карьеру с конторщиков, но родился и вырос в Одессе, где периодически случались погромы еврейских домов и лавок. Взрослеть и мужать — пришлось быстро.
Уже повзрослевший Лева прошел боевую закалку на политической работе в Красной Армии, где не боялся вваливаться с маузером к пьяной матросне и крыть матом вооруженных, нанюхавшихся марафета анархистов.
Лев Захарович при случае и сам мог начистить рыло политическому врагу.
— Ах, ты блядь!.. не бу-деееешь? — задохнулся Мехлис.
Павлов побледнел. Вскочил с места, сделал попытку одернуть гимнастерку.
— Тебе мало заместителя наркома обороны? Может быть самого товарища Сталина вызвать? Много чести… Ты теперь гавно от желтой курицы.
Приказываю отвечать на вопросы следствия! — хлопнув дверью Мехлис вышел из кабинета.
Повисла гнетущая тишина. Лишь изредка слышалось жужжание мух, ползающих по деревянному подоконнику, где стоял цветочный горшок.
Павловский потянулся к коробке с папиросами.
— Ты тут младший лейтенант поговори пока с гражданином Павловым, а я пойду обос... — Перевел взгляд на машинистку. — Обосмотрюсь в общем.
После того как батальонный комиссар вышел из кабинета, Павлов стал разговорчивее.
Стоя у окна в коридоре Павловский слышал срывающийся на крик голос Павлова, который пытался объяснить следователю, что причиной военных неудач и отступления войск округа стало значительное превосходство крупных механизированных соединений и авиации противника.
Но следователя такой ответ не устроил:
— Лучше расскажите нам о вашей предательской деятельности.
— Вы с ума сошли? Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам. И вообще, я настаиваю на вызове товарища Тимошенко.
Сквозь стекло, усеянное черными точками была видна управленческая полуторка, широкая спина красноармейца Геращенко, крутящего ручку стартера.
Батальонный комиссар курил, лениво выпуская изо рта колечки дыма, и в голове его крутились такие же неторопливые мысли.
— Надо бы хозяйке сегодня белье отдать. Пусть постирает и погладит к утру.
Представил
Но тут совсем неожиданно мысли перескочили на другое.
Сам Лева Мехлис примчался контролировать следствие. А это значит что?.. Только одно, что делу бывшего генерала Павлова придается политическое значение и наверняка следователь, раскрывший заговор будет представлен к государственной награде.
Павловский бросил папиросу на пол, загасил ее каблуком и резко открыл дверь кабинета.
Младший лейтенант в этот момент ударом кулака сбил с табуретки бывшего командующего фронтом:
— Сука фашистская! Я тебе покажу блядине, кто из нас выше званием. Не предатель!? Ты хуже... ты сделал то, что не удалось Тухачевскому. Ты открыл немцам фронт!
Над Павловым склонилась фигура в новенькой коверкотовой гимнастерке. Он почувствовал запах кожи новой портупеи.
От удара сапогом в лицо перед глазами заплясал потолок и бывший генерал Павлов погрузился в безмолвие.
— Вот сука, квелый какой то генерал пошел! — Брезгливо сказал следователь, вытирая носок сапога о гимнастерку Павлова.
— Конвойный! Ведро холодной воды. Живо!
Через полчаса, Павлов с затекшим лицом сидел на табурете. Вдруг он хрипло — зарыдал, словно залаял. Павловскому стало жутко.
Батальонный комиссар подвинул Павлову коробку с папиросами. Зажег спичку. Подождал, пока тот сделает несколько затяжек.
Пальцы, державшие папиросу, дрожали. Жадно докурив папиросу Павлов вдавил окурок в пепельницу и холодным бесстрастным голосом стал давать подробные признательные показания.
Машинистка в углу деловито хмурясь от сосредоточенного внимания, быстро била пальцами по клавишам пишущей машинки, фиксируя показания арестованного генерала.
Довольный Комаров вытащил серебряный портсигар. Достал папиросу, размял. Закурил.
— Так бы сразу и говорил, что завербован сначала польской разведкой, а потом еще и германской. А то начал мне тут вола крутить!
У Павлова задрожали губы. Он обмяк, ссутулился. Никак не мог собраться с мыслями.
Совсем еще недавно уверенное, жесткое лицо с крупными чертами резко постарело. Обвисли щеки, погасли глаза.
Через две недели дело было закончено, передано в военный трибунал.
Председательствовал армвоенюрист Василий Ульрих, членами суда были диввоенюристы Орлов и Кандыбин. Секретарь — военный юрист Мазур.
Просьба подсудимого направить его на фронт в любом качестве, где он докажет преданность Родине и воинскому долгу, грубо прерывалась Ульрихом:
— Пожалуйста, короче...
Его мучил приступ разыгравшейся мигрени. Правда о состоянии фронта и причинах отступления его совершенно не интересовала. Сталин дал команду- найти врага. Приказ был выполнен, враг найден.