Обреченные
Шрифт:
Но тело содрогается от каждого удара его члена, взрываюсь в темноте ослепительно ярко, и меня вскидывает наверх в диких судорогах с хрипами и беззвучным протяжным криком, закрыв глаза, дрожу всем телом в накатывающих волнах невыносимо острого экстаза, от которого, кажется, рассыпается все тело в пепел.
Он захрипел в унисон мне, вжимая в решетку с такой силой, что от боли потемнело перед глазами, и я почувствовала, как под мои спазмы растекается его семя внутри.
– А моей, - задыхаясь, шепчет мне в затылок, - а моей любви хватало на нас обоих…хватало, маалан...ее
Дернулся, вздрогнул последний раз и ослабил давление цепи, давая наконец-то вздохнуть.
– Если это благодарность за спасение, то я ее принял. Оно того стоило. А теперь убирайся. Вон пошла…,- отрезвляя словно ледяной водой, - и брату своему скажи, что моих людей он не получит. Мы не лассары, мы своих не предаем. Напрасно он подложил тебя под меня.
Толкнул в спину, и я упала на пол на колени, сжимая израненную шею, а он отошел к стене, застегивая штаны и ремень, усаживаясь на каменный пол, ухмыляясь и закрывая глаза. Такой далекий и чужой…так похожий на того меида, которого я встретила в сумеречном лесу.
Поднялась на ноги, шатаясь, чувствуя, как по бедрам стекает его семя, и в глазах дрожат слезы. Бьет. Больно бьет. Наотмашь и до крови каждым словом. Так, что захожусь от удара каждого. Но мне плевать…нет у меня больше гордости лассарской. Нет во мне норова и дерзости.
– Я не боюсь умирать, Рейн. Никогда не боялась отправиться к Саанану...И все же знаешь, почему так жутко встретить смерть? Ведь ТАМ, за чертой, уже не будет тебя. Я боюсь остаться…без тебя.
Он засмеялся, но глаза так и не открыл.
– Ты могла бы играть в театре…не будь ты велиарией, ты бы стала прекрасной актрисой, девочка-смерть. Когда-то я готов был душу Саанану заложить лишь за один твой взгляд и за одно слово любви для меня… а сейчас…сейчас я понимаю, что лучше бы ты молчала, как раньше. Это было и вполовину не так больно, мать твою!
Резко повернулся ко мне.
– Я тоже не боюсь смерти. Смерть – ничто. Переход из одной реальности в другую. Мне жаль, что я сдохну из-за тебя… и я ненавижу себя за то, что не поступил бы иначе.
Эта ненависть, я чувствую ее кожей, чувствую каждой порой на своем теле, и мне хочется кричать от боли всякий раз, как я вижу всплески агонии в его глазах. Обоих – в кипящее масло и держит там, видя, как обугливаемся вместе.
Впилась в решётку дрожащими руками.
– Возможно…возможно, я не любила тебя тогда, в самом начале, тогда, когда ты этого ждал…возможно, я была не такой, как ты хотел или придумал меня себе. Но я тебе не лгала…ни разу не солгала, Рейн. Мое тело не умеет лгать. Оно искренней с тобой, чем любое мое слово. Когда я ненавидела, и оно ненавидело. На тебе есть следы этой ненависти…
– Они и вполовину так не болят, как следы твоей лживой любви под кожей. Молчи…молчи, Одейя дес Вийяр. Не играй со мной снова. Проигравший трижды уже не попадется в ту же ловушку.
Не смотрит на меня, и эта горечь в его голосе отравляет меня смертельным ядом. Это и есть смерть. Потому что если у меня не останется его любви, то я стану никем и ничем. У меня больше никого нет, кроме
– Иногда тело не созвучно с душой… У тебя есть душа, девочка-смерть? Что-то там, под твоей кожей и костями…что-то, где есть нечто святое? Что-то, что ты не сожгла в своей слепой ненависти и фанатизме? Что-то для меня там есть? – взревел и обернулся ко мне с жутким оскалом.
Я открыла рот, чтобы сказать о сыне…и не смогла. Не смогла. Только в груди заболело сильнее… так сильно, что воздух ртом поймала, а он обжег все внутри. Что я скажу…что было от него и для него, а я не сберегла? Если ненависть может быть сильнее, то он возненавидит еще больше.
– Уходи, маалан.
– Не уйду.
И тряхнула прутья.
– Не уйду! Без тебя не уйду…Скажи мне…скажи, кого можно привести. Я тебя не оставлю! Дай мне спасти тебя, Рейн!
– Никого! Ты – последняя, кому я бы здесь доверился, – меня пополам согнуло от понимания, что он готов умереть, но не сказать мне, где его отряд, и это было сильнее, чем если бы он ударил наотмашь по лицу, – а знаешь… в лесу, когда понял, что ты меня в ловушку заманила, убить тебя хотел и не смог. Шею твою руками обхватить и голову развернуть до хруста и…не смог. Мои люди там подыхали из-за тебя. Всего лишь движение рук, и все бы живы остались. Каждый раз не смог на твой каждый, когда ты смогла.
Пока он говорил, я пятилась к двери спиной, пока не наткнулась на стеклянный кувшин на полу и с хрустом не раздавила, чувствуя, как осколок вспорол пятку. Вспорол…вспорол пятку. Его голос начал теряться где-то на фоне нарастающего гула, на фоне ускользающего детского плача и воплей смерти. На фоне его другого голоса, который шептал мне о любви когда-то давно. Наклонилась и схватила дрожащими пальцами осколок, поднесла к горлу и вдавила острием ровно посередине.
– Мне больше нечего терять, Рейн дас Даал. Я потеряла все. У меня ничего и никого не осталось, кроме тебя. И если ты выбираешь смерть, то только вместе со мной.
Сквозь туман видеть, как метнулся к решетке, впиваясь в нее пальцами.
– Брось стекло, маалан. Брось! Дура!
– Или скажешь, куда бежать и кого звать…или я перережу себе горло. Жизни нет без тебя и не было никогда.
Он дергает решетку и что-то орет, а я веду краем стекла по шее, и кровь течет мне за пазуху за разорванный корсаж и рубаху под ним.
– Далия дас Даал…слышишь? Далия дас Даал ожидает меня на развилке. Бросай стекло…бросай, твою мать, бросай.
И сползает на колени, дергая решетку и захлебываясь хриплым «бросаааай».
Подползла к нему на коленях и прижала к себе через клетку за голову, а его трясет всего.
– Где на развилке, где?
А он за волосы меня схватил и в глаза мне смотрит, дрожит, весь покрытый потом, и кровь по шее моей размазывает.
А потом к себе рывком.
– Ты что творишь, маалан…что же ты творишь со мной?
– Где? – шепчу и целую его шею с бешено бьющейся веной.
– У леса возле старой дороги, где на развилке, там указатель сломанный. Туда прийти она должна утром сегодня…ты все равно не успеешь, маалан. Поздно уже.