Обрученные
Шрифт:
Большинство людей, которых я знаю, время от времени принимают зеленые таблетки. Перед каким-нибудь тестом. Перед Банкетом обручения. Когда нужно успокоиться. Если вы принимаете их не чаще, чем один раз в неделю, Общество не обратит на это внимания.
Но я никогда не принимала зеленых таблеток. Из-за дедушки.
Я очень гордилась, когда мне впервые доверили их носить, и показала ему контейнер.
— Посмотри, — сказала я ему, отвинтив крышку серебристого контейнера. — Сейчас у меня есть синяя и зеленая. Мне нужна только красная, чтобы стать взрослой.
—
— Еще нет. Но на следующей неделе мне придется представлять одну из Ста картин на уроке культуры. Может быть, я приму таблетку. Немного боюсь выступать перед всеми.
— Что за картина? — спросил он.
— Номер девятнадцатый, — ответила я. Он взглянул на меня задумчиво, стараясь припомнить, что это за картина. Он не знает... не знал Сто картин так же хорошо, как Сто стихотворений. И все-таки после недолгого размышления вспомнил. — Это картина Томаса Морана, — догадался он, и я кивнула. — Мне нравится ее колорит.
— А мне нравится небо, — сказала я. — Облака так драматичны, наверху и в каньоне.
В картине ощущается нависшая опасность. Стремительные серые тучи, зазубренные скалы. И это мне тоже нравилось.
— Да, — заключил он. — Это прекрасная живопись.
— Там все красиво, так же как здесь, — сказала я, хотя на той лужайке все было по-другому. Она была усыпана цветами всех оттенков, которые нам запрещено носить: розовыми, желтыми, красными, ошеломляющими своей яркостью. Они притягивали взгляд и наполняли воздух ароматом.
— Зеленая лужайка, зеленая таблетка, — произнес дедушка. Потом посмотрел на меня и улыбнулся: — Зеленые глаза у зеленой девочки.
— Это звучит как стихотворение, — заметила я, а он рассмеялся.
— Спасибо. — Он помолчал минутку. — Я бы не советовал тебе принимать таблетку, Кассия. Даже перед твоим докладом. А может быть, и никогда. Ты достаточно сильна, чтобы обойтись без нее.
Сейчас я лежу на боку, ощупывая рукой зеленую таблетку. Наверное, я не стану ее принимать, даже этой ночью. Дедушка считал меня достаточно сильной, чтобы обойтись без таблетки. Я закрываю глаза и думаю о дедушкиных стихах.
Зеленая таблетка. Зеленая лужайка.
Зеленые глаза. Зеленая девочка.
Когда я засыпаю, мне снится, что дедушка дарит мне букет роз.
— Прими их вместо зеленой таблетки.
Я так и делаю. Я обрываю лепестки с каждого цветка. К моему удивлению, на каждом лепестке написано слово — слово из стихотворения. Они расположены в неправильном порядке, и это озадачивает меня. Но я беру их в рот и пробую на вкус. Они горькие, такие же горькие, какой, по моему представлению, должна быть зеленая таблетка. И я знаю, что дедушка прав: если я хочу сохранить стихи, я должна сохранить их внутри себя.
Когда я просыпаюсь утром, я вижу, что зеленая таблетка по-прежнему в моей руке, а слова стихов до сих пор у меня на губах.
ГЛАВА 11
Звуки, сопутствующие
— Кассия? — зовет мама, стоя перед моей дверью. — Ты опаздываешь к завтраку.
«Я знаю. Я нарочно опаздываю к завтраку. Не хочу сегодня видеть отца. Не хочу обсуждать то, что случилось вчера, но не хочу и молчать об этом — сидеть за столом за своей порцией пищи, стараясь представить себе то, что представить невозможно: дедушка ушел навсегда».
— Иду, — откликаюсь я и выпихиваю себя из кровати. Проходя через холл, слышу объявление по радио и, мне кажется, улавливаю слово «восхождение».
Когда я появляюсь в кухне, отца там уже нет — он уехал на работу. Брэм натягивает дождевик, скалясь, как дикий зверек. Как он мог так быстро забыть о том, что случилось вчера?
— Предполагают, что пойдет дождь, — сообщает он мне, — и у тебя сегодня не будет восхождения. Они только что сообщили об этом на порт.
Мама протягивает Брэму его шапку, и он нахлобучивает ее на голову.
— Пока! — бросает он нам и выходит из дома, на этот раз рано, потому что он любит дождь.
— Так, — говорит мама, — похоже, у тебя есть немного свободного времени. Что ты намерена делать?
Я сообразила мгновенно. Большинство участников восхождения будут слоняться без дела по школьным коридорам или доделывать свои домашние задания в школьной библиотеке. У меня на уме нечто другое — визит в другую библиотеку.
— Я думаю, что могу навестить папу. Мамины глаза смягчаются, она улыбается:
— Я уверена, он будет рад. Ведь ты не видела его сегодня утром. Однако он не сможет надолго оставить работу.
— Я знаю. Я только поздороваюсь с ним.
И уничтожу нечто опасное, то, чего у меня быть не должно. Что-то, чему скорее место в старой библиотеке, если они действительно сумеют восстановить состав всего сгоревшего в трубах мусоросжигателей.
Я беру из контейнера один из сухих треугольных тостов и думаю о том, как стихотворения выглядят на бумаге. Я помню многие слова из них, но не все, а должна помнить все. До последней строчки. Удастся ли мне еще раз тайком взглянуть на листок перед тем, как уничтожить его? Смогу ли я сохранить эти слова навсегда?
Если бы мы умели писать, а не только печатать на наших скрайбах, тогда я могла бы при случае записать их снова. Тогда я смогла бы сохранить их до моей старости.
Выглянув в окно, я вижу Брэма, который ждет аэропоезда на остановке. Дождя пока нет, но Брэм прыгает вверх и вниз по металлическим ступенькам платформы. Улыбаюсь про себя и надеюсь, что никто не скажет ему, чтобы он перестал, потому что знаю точно, зачем он это делает. Если нет настоящего грома, он создаст его сам.