Обрыв
Шрифт:
Вера не вынесла бы грубой неволи и бежала бы от бабушки, как убегала за Волгу от него, Райского, словом – нет средств! Вера выросла из круга бабушкиной опытности и морали, думал он, и та только раздражит ее своими наставлениями или, пожалуй, опять заговорит о какой-нибудь Кунигунде – и насмешит. А Вера потеряет и последнюю искру доверия к ней.
Нет, отжил этот авторитет; он годился для Марфеньки, а не для независимой, умной и развитой Веры.
Средство или ключ к ее горю, если и есть – в руках самой Веры, но она
Он думал все это, идучи молча подле нее и не зная, как вызвать ее на полную откровенность – не для себя уже теперь, а для ее спасения. Наконец он решил подойти стороной: нельзя ли ему самому угадать что-нибудь из ее ответов на некоторые прежние свои вопросы, поймать имя, остановить ее на нем и облегчить ей признание, которое самой ей сделать, по-видимому, было трудно, хотя и хотелось, и даже обещала она сделать, да не может. Надо помочь ей хитростью. Она теперь расстроена и – может быть – оплошает и обмолвится.
Он вспомнил, как напрасно добивался он от нее источника ее развития, расспрашивая о ее воспитании, о том, кто мог иметь на нее влияние, откуда она почерпнула этот смелый и свободный образ мысли, некоторые знания, уверенность в себе, самообладание. Не у француженки же в пансионе! Кто был ее руководителем, собеседником, когда кругом никого нет?
Так думал он подвести ее к признанию.
– Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что спросить, – начал он равнодушным голосом, – сегодня Леонтий упомянул, что ты читала книги в моей библиотеке, а ты никогда ни слова мне о них не говорила. Правда это?
– Да, некоторые читала. Что ж?
– С кем же читала, с Козловым?
– Иные – да. Он объяснял мне содержание некоторых писателей. Других я читала одна или со священником, мужем Наташи…
– Какие же книги ты читала с священником?
– Теперь я не помню… Святых отцов, например. Он нам с Наташей объяснял, и я многим ему обязана… Спинозу читали с ним… Вольтера…
Райский засмеялся.
– Чему вы смеетесь? – спросила она.
– Какой переход от святых отцов к Спинозе и Вольтеру! Там в библиотеке все энциклопедисты есть. Ужели ты их читала?
– Нет, куда же всех! Николай Иванович читал кое-что и передавал нам с Наташей…
– Как это вы до Фейербаха с братией не дошли… до социалистов и материалистов!..
– Дошли! – с слабой улыбкой сказала она, – опять-таки не мы с Наташей, а муж ее. Он просил нас выписывать места, отмечал карандашом…
– Зачем?
– Хотел, кажется, возражать и напечатать в журнале, не знаю…
– В библиотеке моего отца нет этих новых книг, где же вы взяли их? – с живостью спросил Райский и навострил
Она молчала.
– Уж не у того ли изгнанника, находящегося под присмотром полиции, которому ты помогала? Помнишь, ты писала о нем!..
Она, не слушая его, шла и молчала задумчиво.
– Вера, ты не слушаешь?
– А? нет, я слышу… – очнувшись, сказала она, – где я брала книги? Тут… в городе, то у того, то у другого…
– Волохов раздавал эти же книги… – заметил он.
– Может быть, и он… Я у учителей брала…
«Не учитель ли какой-нибудь, вроде monsieur Шарля?» – сверкнуло у него в уме.
– Что же Николай Иванович говорит о Спинозе и об этих всех авторах?
– Много, всего не припомнишь…
– Например? – добивался Райский.
– Он говорит, что это «попытки гордых умов уйти в сторону от истины», вот как эти дорожки бегут в сторону от большой дороги и опять сливаются с ней же…
– Еще что?
– Еще? – что еще? Теперь забыла. Говорит, что все эти «попытки служат истине, очищают ее, как огнем, что это неизбежная борьба, без которой победа и царство истины не было бы прочно…» И мало ли что он еще говорил!..
– А где «истина»? он не отвечал на этот Пилатов вопрос?
– Вон там, – сказала она, указывая назад на церковь, – где мы сейчас были!.. Я это до него знала…
– Ты думаешь, что он прав!.. – спросил он, стараясь хоть мельком заглянуть ей в душу.
– Я не думаю, а верю, что он прав. А вы? – повернувшись к нему, спросила она с живостью.
Он утвердительно наклонил голову.
– Зачем же меня спрашиваете?
– Есть неверующие, я хотел знать твое мнение…
– Я в этом, кажется, не скрывалась от вас, вы часто видите мою молитву…
– Да, но я желал бы слышать ее. Скажи, о чем ты молишься, Вера?
– О неверующих… – тихо сказала она.
– А я думал, о своей тревоге, об этой буре…
– Да… в этом – и моя тревога, и моя буря!.. – шептала она. Он не слыхал.
Проходя мимо часовни, она на минуту остановилась перед ней. Там было темно. Она, с медленным, затаенным вздохом, пошла дальше, к саду, и шла все тише и тише. Дойдя до старого дома, она остановилась и знаком головы подозвала к себе Райского.
– Послушайте, что я вам скажу… – тихо и нерешительно начала она, как будто преодолевая себя.
– Говори, Вера…
– Вы сказали… – еще тише начала она, – что самое верное средство против… «бури»… это не ходить туда…
Она показала к обрыву.
– Да, вернее этого нет.
– Я хотела просить вас…
Она остановилась, держа его за борт пальто.
– Я жду, Вера, – шептал и он, с легкой дрожью нетерпения и, может быть, тяжелого предчувствия. – Вчера я ждал только для себя, чтоб унять боль; теперь я жду для тебя, чтоб помочь тебе – или снести твою ношу, или распутать какой-то трудный узел, может быть, спасти тебя…