Обвал
Шрифт:
Обед прошёл замечательно, только бутылка сидра осталась нераспечатанной, все трое целомудренно пили компот.
Под конец Стаса отпустило настолько, что он смог спросить без желчи, а как бы, между прочим:
– Что ж он за тобой не приехал, когда всё началось? Первые недели полторы поезда ещё ходили нормально. То есть, не совсем нормально, но мужчина мог доехать.
– Он в плавании был, – тихо ответила Юля. – На сейнере в Южной Атлантике. Оттуда так просто не доберёшься. Пока телефоны не сели, он звонил по спутниковой связи, говорил, что обязательно приедет. Потом связь кончилась, и я даже
Стас слушал, закусив губу. Потом спросил:
– В наш-то город тебя как занесло? В округе, вроде бы, никаких пансионатов нет.
– Это уже потом. Мы с Томой первые две зимы перекантовались при санатории, а потом решили в Питер пробираться. Всё-таки, там должно быть полегче.
– Почему вы так решили?
– Там Нева, а это рыба. И ходоков там много, тех, кто в окрестных посёлках жил, а на работу в город ездил. Вот мы и вскинулись. Потолкались на станции пару дней. Сам знаешь, ни расписания, ни билетов, ничего. Я спрашиваю: «Он до Питера идёт?». Отвечают: «Да, идёт». Мы как-то с детьми вбились, а он совсем в другую сторону поехал. Так мы и мурыжились всё лето по каким-то станциям. Под железнодорожными мостами прятались, ракушки собирали, улиток. Это ты уже знаешь.
Стас молча кивнул. Ну, что за проклятие такое… и не пожалеть Юлю, не приголубить. Не велит фотография, стоящая на комоде в соседнем доме.
Так бы и занимался самоедством, но с утра предстояла работа. Если уж ты ходок, то изволь ходить как маятник – туда-сюда. Вчерашний день прогулял, значит, сегодня придётся съездить два, а лучше три раза.
С утра Малыша обихаживал Мишка. Конечно, он был алкоголиком, но разум пропил ещё не вполне и дело понимал, так что из деревни Стас выехал до света, с Юлей не повидавшись.
У лесного склада уже ждали карачаровские мужики со своей телегой и старым мерином, давно пережившим кличку Баламут. Телегу как раз кончили нагружать дровами. Стас перебросил туда же два мешка картошки и направил Баламута в сторону города.
Тётка, у которой была взята шуба, встретила его едва не у мёртвой зоны.
– Изождалась вся, боялась, ты уж и не приедешь.
– Как видишь, приехал. Тебе картошку здесь сгружать?
– Ой, поближе бы к дому!
– Сколько по пути будет, подвезу.
Не нравилась ему эта тётка, и её чересчур понимающие взгляды, и то, что шубу она продавала не свою: не по росту ей была шубка. Довёз тётку до поворота, сгрузил на землю картошку, скинул один берёзовый кряж.
– Думала ты колотых полешков привезёшь…
– Кто ж их тебе там колоть будет? У нас рабочих рук нехватка, дрова тебе колоть. Сама расколешь. Или попросишь кого.
– Просить, то делиться придётся.
– А ты думаешь, я не делюсь? Если всё под себя грести, то люди и здесь, и там давно бы передохли.
Спохватился: чего это его на
Остальные дрова Стас отвёз на Механический завод. Там в мастерских с горем пополам приведённых в чувство, делали для крестьянских анклавов однолемешные плуги, конные грабли и бороны, прочий инвентарь, который ещё в середине прошлого века начал уходить в небытие, а сейчас вдруг стал востребованным. Для своих здесь же клепали печки-буржуйки и крошечные жаровни. Делалось всё, как говорили мастера, на коленке, муфельные печи остыли давным-давно, а коксовые горны работали на дровах, которые привозил Стас и двое метелинских ходоков. В мастерских было шумно, угарно, но зато тепло, и потому туда набивалась прорва постороннего народа.
Дрова живо сгрузили. Тут же зашаркали пилы, застучали топоры. Каждый хотел быть полезным, чтобы сохранить за собой тёплое, в прямом смысле слова, местечко.
Сегодня везти назад было нечего, и Стас отправился дальше, к железнодорожному мосту. Дороги здесь не было, а тропа проходила почти у самой границы мёртвой зоны. Запретная территория была обозначена столбиками из металлического уголка, на которых натянута ржавая проволока. Кое-где на ней красовались выцветшие красные лоскутки. Этот знак был понятен всем: за проволокой – смерть.
– Куда ты его? Тудей надо, а так не наколешь, он только дальше откатится! – раздался детский голос.
Стас придержал лошадь. По ту сторону проволоки, на запрещённой территории, в непредставимой близости от невидимой смертельной черты в пожухлой траве лежали пятеро ребят лет восьми, в крайнем случае – десяти.
– Эй, пацанва! – позвал Стас. – Вы умом тронулись, там ползать? Вляпаетесь в границу – хоронить нечего будет.
Лежащие обернулись. Ни страха не было на их лицах, ни готовности бежать. Стас с удивлением увидел, что из пятерых ползунов – три девчонки.
– Не вляпаемся, – сказала девочка постарше. – У нас тут всё проверено. Вон, видишь, вешка стоит? – там Лёшку раздавило, а вон у той – Ленку Горохову. Так что мы теперь знаем, докудова можно ползти, а куда – нельзя.
– Зачем вам туда ползать? – повысил голос Стас.
– Яблоки, – хлюпнув носом, ответил один из мальчишек. – Они осыпались, и не достать. А если на проволочину наколоть, то можно вытащить.
В самом деле, метрах в трёх за могильными вешками корявилась дикая яблоня. Видно ехал когда-то в поезде беспечный пассажир, жевал кислую антоновку, а потом кинул огрызок в окно. Семечко из огрызка проросло, стало никому не нужной яблонькой с мелкими горьковато-кислыми плодами. Но теперь за эти подмороженные и наполовину сгнившие яблочки дети платят своими жизнями.
Стас спрыгнул с телеги, подлез под заграждение, спокойно прошёл мимо могильных вешек.
– Это ходок подворский, – слышал он за спиной сдавленный шёпот. – Все яблоки себе заберёт. Эх…
Стас наклонился, принялся подбирать падалицу, кидать её на безопасную землю. Не так много было этих яблок, управился в три минуты. Дети поспешно распихивали полусгнившие яблоки по карманам. Кто-то снял куртку, приспособив её наподобие мешка.
– Держите, – сказал Стас, – и не лазайте сюда больше. Яблоки новые вырастут, а Ленку Горохову не вернёте.