Объяли меня воды до души моей...
Шрифт:
— Сколько ты получил за фотографии в этом журнале? Отвечай!.. Небось не меньше, чем за фото голых девочек? Отвечай!..
— Наших криков никто не услышит? — спросил у Такаки Исана.
— Вокруг стоят часовые. Они просматривают весь район, кроме, конечно, прибрежных зарослей, — ответил Такаки.
Коротыш аккуратно сложил валявшиеся на циновке фотографии. В движениях его, хотя и скованных наручниками, чувствовалась профессиональная сноровка. Превозмогая боль в затекших коленях, он с трудом встал сразу на обе ноги.
— Я действительно делал эти фотографии и получил за них премию... Но совершенно забыл о них. И сам удивился, увидев их снова. Пытаюсь припомнить, не забыл ли уже я о них, как только начал сжиматься. Я и в самом деле потрясен, самому не верится, что можно вот так начисто забыть...
Тамакити вскочил и рукояткой альпинистского ножа ударил Коротыша по голове. Тот как подкошенный рухнул на колени, но сознания не потерял и устоял на коленях. Руки, скованные наручниками, висели плетьми. Но вдруг тело его вновь обрело силу, и, как поникшая трава, напившись воды, распрямляется, так и он встал — сначала на одну ногу, потом на другую. И без всякого страха, тяжело дыша, продолжал грустно и спокойно:
— Я и вправду забыл об этих фотографиях. И, увидев их, был потрясен сильнее всех вас. Возможно, я, когда сам стал сжиматься, совсем упустил из виду, что, кроме меня, существуют и дети, которые тоже сжимаются. Но что это значит? Почему я забыл о них, хотя был уверен, что и после меня среди людей будут все время появляться коротыши?.. Что означает этот факт?..
Он тяжело вздохнул, и между его вспухших посиневших век показались слезы.
— Но все равно я, Коротыш, виновен. Казните меня, — воззвал он плачущим голосом.
Атмосфера в комнате изменилась. Бывший солдат, хотя и не особенно тронутый стенаниями Коротыша, все же слегка расчувствовался и с туповатой прямотой спросил из-за спин молчавших подростков:
— А болезнь тех детей не инфекционная? Может, вы заразились, когда фотографировали их?
— Да разве такая болезнь может быть инфекционной? — возмутился Доктор. — Что ты мелешь? Из-за таких дураков, как ты, и появляется дискриминация. Тупица.
— Что, что, дискриминация? — переспросил бывший солдат, но Доктор пропустил его вопрос мимо ушей.
Подростки не питали особой симпатии к солдату, но насмехаться над ним не стали. Они, точно утратив дар речи, впились глазами в стоявшего на возвышении Коротыша.
— Нам мало, что ты признал себя виновным, нам нужно, чтобы ты раскаялся. Очень просто. Мы будем тебя бить и подсказывать нужные слова. Или ты сам желаешь плакать и вопить: простите, простите? — сказал Тамакити.
Ноги не слушались Коротыша, колени дрожали, но он поднялся сам, отказавшись от руки, протянутой Тамакити. Тот улыбнулся, чуть сморщив лицо.
— Я требовал раскаяния, а Коротышка ничего не ответил, что ж, врежьте ему, но только не до потери
— Я признаю себя виновным. Но не в том, что ты говоришь. Ты просто хам! Сам и раскаивайся!
Не успели подростки, которым было поручено избивать Коротыша, размахнуться, как Тамакити снова ударил его по лицу.
— Кайся, Коротышка: я пролез в Союз свободных мореплавателей, чтобы продать еженедельнику фотографии и нажиться, я хотел совратить молодых ребят. Вот что я за личность.
Один из подростков ударил Коротыша, и тот, не открывая глаз, взмахнул скованными руками, стараясь сохранить равновесие. Чтобы не закричать от боли, он прикусил губу, всю в черных струпьях и свежих ранах.
— Кайся, Коротышка! Я пролез в Союз свободных мореплавателей, чтобы продать еженедельнику фотографии и нажиться, я хотел совратить молодых ребят...
Исана подумал, что, если Такаки уловит момент, когда чувство опустошенности, овладевшее собравшимися, дойдет до крайней точки, и скажет: прекратите, мне противно это, — суд над Коротышом окончится ничем. Действительно, в эту минуту Такаки, бросив взгляд на Исана, заговорил. Но заговорил как человек практичный, не позволяющий отвращению отвлекать себя от дела.
— Коротыш утверждает, что он сжимается, нужно проверить, верно ли это, — предложил он. — Суд поступит справедливо, если предоставит возможность телу Коротыша таким образом свидетельствовать в его пользу. Давайте поглядим на его сжимающееся тело.
— Верно, — живо откликнулся Тамакити. — Если тело у него сжимается — значит, ладони и ступни должны быть непомерно велики. Будет несправедливо, если мы сами не убедимся: да, он сжимается.
Все оживились. Даже Коротыш, обессилевший под градом ударов и думавший лишь о том, как бы устоять на ногах. Когда Бой стал раздевать его, он попытался помочь ему. Раздевать человека в наручниках было неудобно.
— Давай разрежем рубаху, — сказал Тамакити.
Тамакити, как хирург, оказывающий помощь при ожоге, альпинистским ножом разрезал рубаху Коротыша, от пота и крови прилипшую к его телу. Такаки опустил голову к конверту и внимательно разглядывал свой рисунок. Нагромождение геометрических фигур все больше напоминало могучий узловатый ствол с густой шапкой листвы. Скорее всего — Китовое дерево...
— Ты режиссер этого спектакля, Такаки, — шепнул ему Исана. — Но главную роль в нем играет Тамакити.