Объятье Немет
Шрифт:
Костер слуги затушили, угли разметали. Мулы быстро побежали по направлению к Фер-Сиальце, погоняемые кнутом, а на стенах дрожали огни. И, добравшись до дома, в смутной полуреальности повалившись в кровать, Ати о явлении матери сумел даже забыть. До утра — когда проснулся и понял, что то был не сон. У него ушел, впрочем, день и еще два, чтобы подняться в ее покои. Не из-за слабости тела: он пришел в себя быстро. Из-за другого.
Ступень за ступенью. В полдень дом всегда засыпал, даже слуги — почти все отдыхали. Те же,
Коридор с желто-красными циновками. Звон цепочек, как всегда, задевающих плечи. Пустота и с детства знакомое предвкушение неги. Даже теперь Ати его не забыл. Забывать, больше того, не хотел.
— Ты пришел, — сказала мать.
Она сидела на возвышении, среди привычной зелено-соломенной яркости комнаты, спиной к нему.
— Да.
— Хочешь узнать, как я оказалась с вами той ночью? Меддем Зарат прислал мне письмо, со своей хида. Узнав обо всем, не поехать я не могла.
Но Ати поднялся к ней не ради этого. Это он уже понял.
— Расскажи мне, что было между тобой и Лайлином.
Он приблизился, чтобы заглянуть ей в лицо. Говорить оказалось страшно, будто рвалась безвозвратно знакомая ткань, и все-таки Ати спросил:
— Почему жрецы отослали меня из храма? Ведь им обещан был третий сын. Потому что отец мой — мне не отец, и они о том узнали?
Она обернулась, и сразу исчезло сомнение.
— Нет, — таким знакомым жестом разгладила платье. Но после добавила: — Нет, в этом я уверена быть не могу. Болус вернулся на той же неделе. Кто твой отец, я не знаю.
И, стремясь ничего не оставить от избытка значений, даваемого неизвестностью, продолжила:
— Как не могут знать и жрецы. Иначе говорили бы с тобой по-другому. Кто бы ни являлся отцом, душа твоя не несет никакой о том памяти. Поэтому они и отправили тебя назад. При подготовке к последнему посвящению открываются многие тайны. Зароком ты быть не мог. Жрецы спросили, конечно, как подобное сумело случиться. Но они не узнали от меня ничего.
Сраженный этой истиной, многократно уже подсказанной: Заратом, Аштой и даже не ведавшим правды отцом, Ати не нашел, что сказать. Мать, между тем, говорила.
— Но если бы я могла угадать, что именно тебя заберет храм, что Наринех погибнет, смирила бы свою ненависть. Пусть это бы и грозило мне новым позором.
— Ненависть?
— Мои умения даны мне не для того. Да, я могу обратить к небытию виновную душу. Но так вышло, что я использовала свои способности и для другого. Я так стремилась вычистить из себя малейшую тень, легчайшее воспоминание о Лайлине, что, о том не думая, совершила недопустимое. Создала в будущем ребенке — в тебе — излишек неопределенности, пустоты. Может, и еще как-то навредила.
Так вот
Мать сидела перед ним: такая красивая, так похожая на него — и такая при этом далекая. Другая просила бы о прощении, но Ати слишком хорошо ее знал. Больше она не сказала бы ничего.
Однако сам он хотел узнать больше. Поэтому повторил свой вопрос:
— Что случилось между тобою и Лайлином? Я слышал, вина на нем. Но как вышло, что ты… обманула законного мужа?
Некоторое время она молчала. Воскрешала ли в памяти что-то? Взвешивала ли заново, прежде чем вынести окончательное суждение?
— Что искушала Лайлина, я виновата сама. Мы беседовали с ним много, чересчур много в те первые годы. Будь у меня выбор, между ним и Болусом я выбрала бы его. Однако уже заключенный союз я никогда бы не осквернила. — Она подняла на Ати глаза. Всю их нездешнюю глубину. — И что, дерзнув, отказа не принял, виноват только сам Лайлин. С наказанием он согласился: много лет не входил в этот дом. Сожалел? Едва ли. Но никогда не помыслил бы встретить гнев брата. А это я обещала ему. Помимо другого.
Как ни смотрел, Ати не мог найти в ней и тени неловкости.
— Вот, значит, как.
Он огляделся: скалила зубы золотая статуя тигра, перебирал ветер легкие занавеси. Пышно, избыточно росла на балконе зелень.
— Этим утром я забрал у Меддема Зарата останки. Как и где мне похоронить их?
Сначала казалось, что мать не ответит, но она все-таки заговорила.
— Сделай как знаешь. Но думаю, то, что осталось, сам Лайлин бы приказал только сжечь.
С минуту еще они молчали.
— Спасибо, что рассказала мне, — поклонился, наконец, Ати.
И вышел.
Новое знание оглушало — однако, одновременно, оно удивительным образом не волновало его. Как будто говорил в нем тот самый излишек пустоты. Созданный некогда матерью, теперь неотъемлемый.
Ати думал о Лайлине и не испытывал к нему ничего. Но ведь и правда: он с этим человеком был совсем незнаком. По рассказам других, по ту сторону смерти, за час или два на самом ее пороге — нельзя кого-то узнать. Узнать наравне с другими живыми. А не зная, нельзя и судить.
Дивясь своему странному безразличию, Ати спустился по лестнице и вышел в отцовский сад. Качались под солнцем листья, струился за ними незримый ручей. Он прошел по дорожкам к самому сердцу зеленых зарослей, а после вернулся назад. Вспомнил слова жрецов и матери, и то, что скоро сам должен будет вступить в брак. Брак, похоже, тенью тех событий осененный.
Вспомнил и слова Лайлина: «Новая жизнь на смену старой».
Ати помедлил и кивнул сам себе. Хоть он и знал, что еще не раз возвратится мыслями к произошедшему, на самом деле эта история завершилась. Теперь — насовсем.