Очень далекий Тартесс
Шрифт:
Опять задумался Горгий. Предложение, видят боги, было выгодно. Но не прогадать бы… Сам Миликон обещал набить корабль чернобронзовым оружием, которое так нужно Фокее… Тут многое решалось, в том числе и самое важное – быть или не быть ему, Горгию, хозяином собственного дела…
– Не осудите, торговые люди, если не сразу отвечу, – сказал он. – Подумать надо.
– А чего ждать? – сказал Карутан, выбросив вперед руки ладонями кверху. Видно, нетерпеливый он был, а может, просто товар у него больше, чем у других, залежался. – Выгодно для тебя – талант с восьмой!
– Погоди, – прервал его Дундул. – Сколько времени будешь думать, фокеец?
– Ну, дня два.
– Мы наведаемся. Время такое, что долго думать – тебе же в убыток…
Тут откуда ни возьмись въехали на причал трос конных в желтом. Колыхались гребни над скучающими лицами, бренчала сбруя. Подъехали вплотную. Один, с начищенными медными наплечниками, сказал с простецкой ухмылкой:
– Рано встаете, почтенные купцы. Еще ночная стража не сменилась, а вы уж торг завели.
– Тебе-то что? – вскипел Карутан. – Знай свое место, а в наши дела не суйся.
Стражник зевнул, не прикрывая рта ладонью. Сказал равнодушно:
– Велено нам смотреть, чтобы у фокейского корабля не толпились. Идите, почтенные, по своим домам.
– Это мы – толпа? – закричал Карутан, брызгая слюной. – Да как ты смеешь!..
Он замахал руками перед лошадиной мордой. Лошадь запрядала ушами, фыркнула, попятилась.
– Ты, почтенный, на стражу светозарного Павлидия руками не маши, – сказал стражник, тихонько наезжая на него. – Добром говорю – ступайте отсюда.
Дундул потянул Карутана за рукав, сказал:
– Не связывайся. Пойдем.
И неторопливо пошел к носилкам. Карутан последовал за ним, но не выдержал – оглянулся, крикнул:
– Совсем обнаглели, скоты!
Старший стражник тронул коня, догнал Карутана, легонько ткнул в зад древком копья…
Горгий вернулся на корабль. Хмуро посмотрел на матросов, столпившихся у борта.
– Не нравится мне это, – заворчал Неокл. – Сколько хожу но морю – нигде не видел, чтобы людей от торговли копьями отгоняли. Уходить отсюда надо, Горгий.
– Чего испугался? – кинул Горгий, проходя мимо. – Ты ведь и раньше в Тартессе бывал.
– Бывал, а такого не видел. Прежде без помехи торговали. Уходить надо…
Пыльно, жарко у крепостной стены. Кругом полно рабов – разгружают телеги с камнем. Кричат погонщики, мычат быки, скрипят осями колеса, вырезанные из цельного куска дерева. У самой стены звенят острыми теслами каменотесы, ровняют камни под наугольник. Стена – вся в лесах и подмостях: наверху каменщики наращивают по царскому повелению стену. Подносчики камня и извести бредут по лесам вверх-вниз. Там, где мешают известь с песком, рядами стоят корзины с яйцами. Рабам такая работа – праздник: в известь для царской кладки подмешивают только белок, а желток от рабов не уберечь, все равно выпьют.
Стражники, приставленные стеречь рабов, уже по горло сыты яичным желтком. Скучают в тени, поглядывают на солнце – скоро ли гнать рабов к жилью, а самим на отдых.
Толста крепостная стена – два воина в полном вооружении, идя по ней, свободно разойдутся.
Купец Амбон старается для царя. Сам стоит на солнцепеке, сам смотрит, чтобы работа шла скорее. Два раба держат над ним богато расшитый заслон от солнца.
– Ровнее кладите! – кричит Амбон. – Не сарай строите, а царскую стену! Эй ты, собачий сын, пошевеливайся с известью! Тебе говорю!
Раб и ухом не ведет на крик. Амбон сердится, велит Надсмотрщику взбодрить ленивого раба палкой.
– Скорее! – кричит, не жалея голоса. – Шевелитесь!
Подошел домашний раб в короткой одежде, согнулся в поклоне:
– Почтенный Амбон, там тебя купцы ожидают. Почтенный Дундул и еще один…
– Пусть ждут, – отвечает охрипший Амбон. – Некогда мне. Скажи им: царское повеление выполняю. Ну, чего там застряли?!
Жарко Амбону, борода взмокла от пота, завитые колечки распустились, обвисли. Под богатые одежды набилось пыли – дважды уже приказывал рабу чесать спину резной палочкой. Дивятся надсмотрщики – и чего торчит на лесах почтенный купец, все равно ведь ничего не понимает в кладке, только покрикивает: скорее, скорее… А скорее разве бывает? Раб ведь как? Только отвернешься, а он уж бездельничает. Известное дело: рабу лишь бы время тянуть – от похлебки до похлебки.
Старается почтенный Амбон: пусть все видят, сколь ревностно исполняет он царский указ. С каждым уложенным камнем приближается к нему заветное звание. Потому и терпит он пыль и жару, потому и торопит…
Купцы сидели под тенью шелковицы во дворе Амбонова дома. Второй час ждали хозяина, твердо решили дождаться.
– Мух развелось этим летом – погибельно, – сказал, зевая, седобородый Дундул. – И откуда они только берутся?
– Известно, откуда: от стражников, да поглотит их утроба Черного Быка, – откликнулся Карутан. – Их не меньше, чем мух, развелось.
– Одни стражники у тебя на уме. Не задевал бы их – обошлось бы без обиды.
– Обнаглели! – кипятился Карутан. – Помню, отец каждую луну дарил уличному стражнику две монеты, так тот с поклонами пятился, по ночам ходил вокруг двора, оберегал от воров.
– Что поделаешь, другие времена настали. Мой дед при покойном царе в совете старейшин сидел, и царь слушал, что посоветуют.
Тут Дундул подозрительно покосился на откормленного вольноотпущенника, который в углу двора усердно начищал серебряные кошачьи ошейники. Не понравился ему раздвоенный кончик носа вольноотпущенника, и он замолчал, не стал продолжать опасного разговора.
Карутан проследил его взгляд, сказал с усмешечкой:
– Уже и ошейники приготовил для кошек почтенный Амбон. В блистательные выбивается.
Помолчали, пока не ушел вольноотпущенник.
– Слышал я, – сказал Дундул, – будто почтенный Самбак начал выделывать кошачью сбрую. А ведь какой купец был!
– Меня хоть серебром завали, а я постыдным товаром торговать не стану.
– Не зарекайся, – вздохнул Дундул.
Карутан с ожесточением плюнул в бассейн, и тут как раз во двор вошел долгожданный Амбон.