Очень далекий Тартесс
Шрифт:
– Иначе говоря, сдать оружие? – Ретобон осклабился.
– Не сдать, а повернуть против общего врага. Командование отрядом останется за тобой, и никто из рабов не понесет наказания, им будут платить как воинам. Если ты проявишь доблесть в боях с гадирцами, то будешь произведен в блистательные.
– Почему уж сразу не в светозарные?
– Не до шуток, Ретобон. – Тордул сердито сдвинул брови. – Хорошенько подумай, поговори с людьми. Павлидий не хочет лишней крови, он рассудил по-государственному. И только одно у него условие: вы должны выдать сумасшедшего, который называет
Ретобон переглянулся с Нирулом, невесело улыбнулся.
– Недорого просит Павлидий, – сказал он. – За одного сумасшедшего – свобода для всех, а мне – серебряные пряжки блистательного.
– Недорого, – согласился Тордул.
– Значит, так, – заключил Ретобон. – Выдать проходимцу законного царя Тартесса. А когда с нашей помощью вы одержите победу, нас переловят, как кроликов, – ведь на каждом из нас выжжен рабский знак. И не миновать нам нового рабства. Верно я говорю? – он повысил голос и оглядел своих помощников.
– Послушай! – закричал Тордул, выкатывая глаза. – Заклинаю тебя прежней дружбой – забудь обиду! Ты пострадал от верховного жреца Павлидия, но царь Павлидий будет милостив к тебе. Сейчас не время для обид: Тартесс в опасности!
– Не верю я Павлидию! А тебе – еще меньше, предатель! Уходи!
Тордул круто повернулся, пошел к лесной опушке.
– Эй ты, блистательный! – крикнул вслед Ретобон. – Верно ли говорят, что твой отец отравил Аргантония?
Погруженный в мрачное раздумье, Тордул прошел галерею Венценосной Цапли и через зал Серебристого Овна направился к царским покоям. У колоннады стояла группа придворных, от нее отделился Сапроний и побежал навстречу Тордулу. Толстое брюхо его тряслось, прыгали подбородки.
– Заступись за меня, блистательный Тордул, – задыхаясь, проговорил он. – Это все наветы Кострулия…
– В другой раз. – Тордул попытался обойти толстяка, но тот вцепился в его гиматий.
– Когда я читал оду на восшествие Ослепительного Павлидия, – быстро заговорил Сапроний, – все слушали с восторгом, да, с восторгом. Я сам видел у многих слезы на глазах. А злопакостный Кострулий слушал и загибал пальцы – считал слоги…
– Говори короче, мне некогда.
– И он расчислил по слогам, что имя «Павлидий» вставлено в оду вопреки размеру. Будто бы по размеру стиха получается «Миликон»…
– Не надо заготовлять оды впрок, – посоветовал Тордул.
– Да посуди сам, блистательный, – взмолился Сапроний. – Оду надо прочесть в день восшествия на престол, а на ее составление и шлифовку у меня уходит три-четыре месяца…
– Шел бы ты в волопасы, если не поспеваешь за событиями.
Тордул вырвался и быстрым шагом пошел дальше. Сапроний растерянно поморгал, крикнул вслед:
– Это все Кострулий! Он всегда завидовал моему таланту!
У дверей царских покоев ожидал приема Амбон, недавно назначенный верховным казначеем. Он вежливо, но с достоинством поклонился Тордулу и протянул руку назад. Старичок раб проворно подал амфорку с благовонием. Тордул с изумлением узнал в старичке Эзула. Канатный купец был одет в неприличную для его возраста короткую одежду, которая оставляла открытыми тощие безволосые ножки, – такие
– Ты что здесь делаешь, Эзул? – Тордул не смог удержаться от улыбки.
Эзул смущенно захихикал.
– Он носит мою поклажу и причесывает моих кошек, – объяснил Амбон, нюхая благовоние. – И хотя он иногда ленится и заслуживает палки, я доволен его послушанием.
– Блистательный Амбон, – захныкал Эзул, – зачем ты говоришь о палке? Разве я не стараюсь угодить тебе?
– Ты не должен забывать, что я спас тебя от рудника, старый мошенник.
– Как я могу забыть, благодетель? Я всем доволен – и едой и кровом, только об одном слезно молю: хотя бы иногда кинь мне со своего стола что-нибудь сладкое…
Стражники, стоявшие у царских дверей со скрещенными копьями, посторонились, и Тордул шагнул в покои отца. Павлидий сидел в кресле с любимым длинношерстным котом на коленях. На нем был роскошный белый гиматий с золотыми изображениями Нетона. Перед царем стояли верховный судья Укруф в черной простой одежде и дородный военачальник, весь в серебряных пряжках и браслетах.
Павлидий поглядел на сына сквозь зеленое финикийское стеклышко.
– Они отказались, – отрывисто сказал Тордул, кидаясь на мягкую скамью. – Опасаются, что ты их обманешь.
– Рабы – они и есть рабы, – презрительно сказал Укруф.
– Ослепительный, дай мне подкрепление, и, клянусь громами Нетона, мои воины сегодня же поднимут их всех на копья! – прорычал военачальник. Серьги и браслеты звякали в такт его словам.
Павлидий покачал головой.
– Гадирская конница стоит у восточного рукава Бетиса, – сказал он. – Они только и ждут, чтобы мы оттянули заслон от реки.
– Да я и не прошу снимать оттуда воинов. Дай мне отряд дворцовой стражи – и сегодня к вечеру я сложу головы бунтовщиков к твоим царским ногам.
– Нет, – сказал Павлидий. И, помолчав, повторил: – Нет.
– Твоя воля. – Военачальник потеребил завитую бороду. – Тогда придется ждать, пока они околеют от голода.
– Ждать тоже нельзя. Через три дня праздник Нетона, к этому дню с бунтовщиками должно быть покончено. – Зеленое стеклышко снова уставилось на Тордула. – Ты узнал, где они держат самозванца?
– Я ходил гонцом, а не соглядатаем, – резко ответил Тордул.
Павлидий поджал губы. Промолчал.
– Ослепительный, – сказал военачальник, – сегодня ночью к нам перебежал один из бунтовщиков. Если пожелаешь, я его допрошу.
– Вели привести его сюда.
Тордул хотел было выйти следом за военачальником, но Павлидий остановил его:
– Мне может понадобиться твой совет. Останься.
– Не очень-то ты прислушиваешься к моим советам, – проворчал Тордул, глядя в узкое оконце.
– Всему свое время, сынок. Прежде всего нужно покончить с бунтом. Тогда мы сможем отбросить гадирцев и дать бой карфагенянам. Сам видишь, положение трудное. А все потому, что Аргантоний слышать ничего не хотел о Карфагене. Он был уверен, что никто не осмелится напасть на Тартесс.