Очень странные Щеппы
Шрифт:
Ту-дух, ту-дух, ту-дух – стучало мамино сердце.
Один из врачей что-то шепнул папе. Тот молча кивнул и ушёл в угол палаты читать и подписывать какие-то бланки. Затем их подписала бабушка.
«Если мама умерла, – подумала тогда Поппи, – почему её сердце всё ещё бьётся? Её сердце всё ещё живо».
Вскоре маму увезли, и Поппи больше её не видела. То был последний раз. Последнее, что она увидела, было проносящееся мимо неё мамино лицо, всё в синяках, окружённое какими-то трубками. А потом мама навсегда
Поппи проснулась в холодном поту и села на кровати.
Ту-дух, ту-дух, ту-дух.
– Всё хорошо, – вслух сказала она. – Это просто ветер.
Так бы сказал папа.
Ту-дух, ту-дух, звяк, клац!
Но тут было явно что-то другое.
Ту-дух! Бам! Дзынь! Звяк!
Сердце Поппи забилось о рёбра. Соскользнув с кровати, она подкралась к окну и выглянула в сад. Ветер качал кусты ежевики, на дорожках блестели лужи. Глаз Поппи уловил что-то белое рядом с сараем.
Снаружи определённо что-то было, что-то ещё кроме ветра. Оно пошевелило длинными бледными руками, и бряцанье возобновилось.
Поппи вспомнила бабушкин наказ не открывать окна ночью. Она проверила задвижку и задёрнула шторы. Даже зная, что бабушка внизу, Поппи почувствовала себя неуютно. Её пальцы запутались в густой паутине, окутывающей подоконник. Одно из бабушкиных правил запрещало протирать подоконники, и поэтому они быстро покрылись клубками шелковистых нитей. Поппи могла оценить красоту паучьего труда, но влезать в плоды этого труда пальцами было удовольствие так себе. А вот мама ежедневно протирала подоконники антибактериальными салфетками.
«Без паники, – подумала Поппи. – Паника ещё никого до добра не доводила».
Она осторожно высвободила руки из паутины и вытерла их о ночную рубашку. Между нитями высунулась лапка одного из обитателей паутины и благодарно помахала.
Поппи услышала, как Черчилль громко хрюкнул во сне со своего места у камина. Может, ему что-то снилось? Бабушка говорила, что свиньи видят сны, точно так же как люди.
Бам! Бам! Бам!
Девочка выглянула из-за двери и посмотрела вниз лестницы. Кто-то барабанил по входной двери. Из-за угла показался Черчилль и начал с подозрением обнюхивать порог. Поппи прислушалась: бабушка, должно быть, спала. После хереса её сон всегда был крепче.
Сердце Поппи закружилось в вальсе.
Стук возобновился. Поппи медленно спустилась по ступенькам, понимая, что дальше игнорировать стук нельзя. Черчилль, возбуждённо дрожа, встал передними копытцами ей на тапочки.
– Кто там? – спросила Поппи.
– Эразмус, – послышался из-за двери голос.
Поппи подхватила Черчилля и крепко прижала к себе.
– Кто? – повторила она.
– Эразмус Толл, – ответил голос.
– Ну, я не знаю никакого Эразмуса Толла, – ответила Поппи голосу. – Так что, пожалуйста, уходите.
– Мы познакомились сегодня.
– Я
– Посмотри в щель для почты, – попросил голос.
Поппи секунду подумала. Не обращая внимания на колотящееся сердце, она поставила Черчилля на пол, опустилась коленями на ковёр, приподняла заслонку и выглянула наружу.
В потоках дождя она едва смогла различить мальчика с белыми волосами и бледной кожей, того самого из приёмной врача. Он махал ей, не улыбаясь, насквозь мокрый. Поппи немедленно открыла дверь и впустила его.
– Почему ты не сказал, что это ты? – спросила она.
Черчилль с подозрением рассматривал Эразмуса.
– Я сказал, – поежился он. – Я сказал, что это Эразмус Толл.
– Ну откуда мне было знать, как тебя зовут?!
– Я подумал, что ты могла прочесть моё имя на воротнике рубашки. – Он вывернул воротник.
– Нет! Очевидно, что я не так хороша в совании носа не в своё дело, как ты, – отрезала Поппи, скрестив на груди руки. – А теперь объясни, как ты узнал, где мы живём?!
– Номер дома был написан на бланке, который держала в руке твоя бабушка, когда зашла в кабинет врача.
Поппи ошарашенно на него уставилась. Она ещё никогда не встречала настолько бесцеремонного человека.
– Вообще-то это неприлично – читать то, что для тебя не предназначено, – сказала она.
– А как же рекламные щиты?
– А что с ними?
– Ну, если на щите реклама мужского крема для бритья, ты же всё равно её читаешь, да? Хотя она для тебя не предназначена.
Поппи знала, что он прав, но ей не хотелось с ним соглашаться.
– Я стараюсь такое не читать.
Эразмус вздрогнул и обхватил себя руками.
– Можно попросить у тебя полотенце? – после секундного колебания спросил он.
– Да, конечно, – спохватилась Поппи, вспомнив о манерах.
Она принесла из котельной чистое полотенце и отвела Эразмуса к кухонной плите.
– Зачем ты пришёл? – спросила она, наливая молоко в ковшик.
Ей настоятельно требовался мощный заряд горячего шоколада.
– Я хотел ещё раз взглянуть на твою книжку, – ответил Эразмус, не сводя с Черчилля задумчивого взгляда. – Почему твоя свинья такая маленькая? Рождественская ветчина из неё выйдет так себе. И, кстати, я тоже не откажусь от горячего шоколада. Сахара больше, чем какао. И скорее тёплый, чем горячий.
Черчилль сидел на своём стульчике у кухонного стола с таким видом, будто знал, что говорят именно о нём. Поппи поставила ковшик на плиту и прижала ладонь к карману халата. Книжка была на месте. Но Поппи не хотелось опять её кому-то показывать. Книжка принадлежала только ей. Это она её нашла.
– Он мини-пиг, и не думаю, что их можно есть, – объяснила Поппи, решив не говорить о книжке. – Больше, чем сейчас, он уже вряд ли вырастет. И мне кажется, он был последним в помёте, а значит, ещё меньше, чем обычные поросята.