Одержимость
Шрифт:
— И как он сейчас? Думаете, все уже забыл?
— Не знаю, специально не спрашивала, но на шестой этаж я его больше не ставлю, чтобы лишний раз не беспокоить. Мне наш врач сказал, что идиоты очень беззащитные, если с ними ласково, они хорошо работают, но могут вдруг ни с того ни с сего стать агрессивными.
Так и не взглянув на их документы, Башкова объяснила, где найти Колпакова.
Уборщик мыл лестницу между вторым и третьим этажом. Что-то мыча себе под нос, он самозабвенно скоблил перила. Довольно высокий, хорошо сложенный парень, на вид лет двадцати пяти, белобрысый, с крупными веснушками.
— Проходите. Я… я не заметил.
Тупая невыразительная улыбка, широко открытые детские глаза, в которых неуверенность соседствовала с горячим желанием угодить.
— А мы, собственно, к вам, Алексей, — сказал Гордеев. — Вы можете нам рассказать, как Мельник выбросился из окна?
Колпаков беззвучно зашевелил губами, зажал себе рот рукой и испуганно затряс головой.
— Не-ет, — выдавил сквозь пальцы. — Нельзя.
— Но почему?
— Нельзя.
— Вам кто-то запретил? — допытывался Гордеев. — Ваша начальница, да? Ваша здешняя начальница?
Колпаков снова отрицательно покачал головой.
— Милиция?
— Угу, — выдохнул уборщик. — Он сказал, нельзя.
— Что, вообще никому нельзя? — улыбнулась Брусникина.
Этот вопрос явно поставил Колпакова в тупик.
— Милиции же можно, следователю можно, правда? — Брусникина уговаривала мягко, медленно, давая возможность Колпакову успевать следить за логикой. — И нам можно.
— Вы — следователь? — расплылся в улыбке уборщик. — У вас есть «Мальборо»? У того следователя мне можно было курить сколько хочешь, и он отдал мне почти полную пачку.
— Нет. Но мы вам в другой раз обязательно принесем.
— Не забудете?
— Нет, не забудем.
— Хорошо. Я с вами буду разговаривать. — Он поднялся на площадку, достал из кармана мятую пачку «Примы» и присел на корточки возле урны. Закурил и замер, уставившись Брусникиной в рот, ожидая вопросов.
— Просто расскажите нам, что вы делали тогда, что увидели, все, что вспомните.
Слово «вспомните» очевидно, употреблять в его присутствии не стоило, поскольку он вдруг как-то напрягся, наморщил лоб, чуть ли не мышечным усилием выдавливая на поверхность требуемую информацию, даже вспотел, но так ничего из себя и не выдавил.
— Было утро, так? — подсказала Брусникина. — Вы работали на шестом этаже…
— Ага! — обрадовался он. — Я пылесосил ковер на шестом этаже. Да?
— Да, конечно, вы все правильно рассказываете.
— Я пылесосил ковер. Ковер был грязный. По нему тогда вчера ходили много людей. На улице был снег. Они ходили вначале по снегу, потом по ковру. Он был грязный, я его пылесосил. Я хорошо работаю. Я умею хорошо пылесосить. У меня бесшумный пылесос. Он не мешает постояльцам. Галина Ивановна говорит, я умею пылесосить лучше всех. Она говорит, я должен гордиться своей работой, потому что я ее хорошо делаю. Она дала мне одну премию. Десять долларов. Я купил себе «Мальборо», а потом спал с хорошей девочкой…
Брусникина, не дожидаясь
— А в тот день вы пылесосили ковер и что-то увидели, так?
— Увидел.
— Что?
— Я увидел: на часах на стенке большая стрелка почти дошла до восьмерки, а маленькая зашла за девятку. Я испугался. Галина Ивановна сказала, коридор должен быть чистым до восьми. Я очень старался научиться понимать по часам со стрелками. Но у меня не получается. Я тогда достал свои часы с цифрами. — Он стащил с брючного ремня довольно крупные электронные часы в прямоугольном пластмассовом корпусе и с гордостью продемонстрировал их Брусникиной. — Когда я ушел с прошлой работы, начальник мне их подарил. Он был очень добрый, всегда давал мне сигареты и пиво. Тут на стекле была трещинка, я ее заклеил…
Гордеев присел на ступеньку лестницы и откровенно зевал. Возможно, Башкова была права, и разговаривать с Колпаковым не имело смысла. Но Брусникина не сдавалась. Она терпеливо выслушивала весь этот бред, согласно кивала, даже взялась поближе рассмотреть заделанную трещинку. Уборщик просто пожирал ее глазами, он наверняка рад был бы помочь, он разбился бы в лепешку, чтобы угодить, но он просто не умел концентрироваться на одной мысли больше десяти — пятнадцати секунд. Он не успевал даже дослушать вопрос, не говоря уже о том, чтобы попробовать сознательно на него ответить. И все-таки он отчаянно пытался:
— Я вспомнил! Я посмотрел на свои часы с цифрами. Там было ноль, семь, четыре, семь. Правильно?
— Правильно. Вы замечательно рассказываете, — подбадривала Брусникина. — Посмотрев на часы, вы сообразили, что успеете сделать работу вовремя, так?
— Ага. Осталось чуть-чуть. Я повесил часы на ремень. Это меня мой хозяин научил. Он сказал, настоящие крутые парни все носят на ремне. Мобилы носят, ножики, часы, пистолеты и еще эти… те, которые пищат…
— Пейджеры, — подсказал Гордеев.
— И вы спокойно закончили пылесосить?
— Я кончил, — подтвердил Колпаков, — и поехал на лифте на пятый этаж. Нужно там было вымыть фикусы.
— Приплыли! — выдохнул Гордеев. — Фикусы! Вымыть! А Мельник выпрыгнул до или после фикусов?!
Уборщик уставился на него широко раскрытыми, непонимающими глазами, с усилием перевел взгляд на Брусникину:
— Я неправильно рассказал?
— Все хорошо, Алексей, вы молодец. Мой товарищ просто пошутил. Это шутка, правда же?
— Конечно шутка, — кивнул Гордеев. — Ха-ха. Смешно.
— Шутка! — засмеялся Колпаков. Смех у него был неприятный, металлический, словно ложкой барабанили по оловянной миске. Нечеловеческий какой-то смех. — Я люблю шутки.
— Давайте вернемся к человеку, который выпрыгнул из окна, — предложила Брусникина, когда уборщик отсмеялся. — Хорошо?
— Ладно.
— Вы увидели открытую дверь, да? А за ней человека, который…
— Он сидел. Потом встал. Открыл окно. Отбежал. Посмотрел на меня. Я думал: пылесос мешает. Я сказал: «Извините». У меня бесшумный пылесос. Если дверь закрыта, его не слышно. Я думал, он рассердился, будет меня ругать. Я хотел убежать. Но Галина Ивановна сказала: постояльцы всегда правы. Если они ругают, надо слушать вежливо и извиняться.