Одержимость
Шрифт:
— А как насчёт Глеба? — спрашиваю я.
— Мы допрашивали его трижды по поводу его роли во всём этом. Его показания совпадают. Он никогда не следил за Вами. Это всегда была Анна. — Следователь ловит мой взгляд. — Хотя он, кажется, думает, что Вы тоже следили за ним. Он сказал, что Вы столкнулись в переулке несколько месяцев назад, когда он выходил из своего складского помещения.
Я никогда не рассказывала Михаилу, как всё началось, но правда должна выйти наружу. Это мой долг перед собой, перед тобой , перед всеми. Поэтому я киваю.
— Я действительно некоторое время следила за ним. Это началось случайно.
Он качает головой.
— Нет. Глеб не заинтересован в предъявлении обвинений. Ему жаль, что всё так произошло между вами. Он сказал, что Вы были… больше, чем его врач. Это так?
Опускаю взгляд, сгорая от стыда за свои поступки, и киваю.
— Да, у нас были интимные отношения.
Гребенщиков качает головой.
— У вас двоих весьма интересные способы скорбеть. Но в любом случае, я не думаю, что Вы больше в опасности. Анна больше не на свободе, и с Вашими показаниями она не выйдет оттуда десятилетиями, если вообще выйдет. То есть, если Вы всё ещё готовы давать показания. С её признанием это должно быть очевидное дело, но так никогда не бывает, как только в дело вступают эти продажные адвокаты. Вчера вечером она брала на себя ответственность перед камерой, а сегодня утром на судебном заседании её адвокат уже пел другую песню.
— Что Вы имеете в виду?
— Её адвокат запросил экспертизу на вменяемость. Похоже, он собирается использовать защиту по невменяемости. Он даже заставил свою подзащитную раскачиваться взад-вперёд в зале суда, бормоча что-то про Таиланд.
— Таиланд?
Следователь пожимает плечами.
— Она просто продолжала раскачиваться взад-вперёд и бормотать: «Таиланд, Таиланд, Таиланд». Когда судья занял своё место, он пригрозил удалить её из зала, если она не замолчит. Её адвокат извинился и сказал, что его клиентка считает, что ей место в Таиланде, а не в тюрьме.
— Какое отношение Таиланд имеет ко всему этому?
— Никакого. В этом-то и дело. Бессвязное бормотание — это уловка для её защиты. Это известный приём, которым пользуются адвокаты. Они устраивают целое представление, чтобы ввести суд в заблуждение. Вот почему будет очень полезно, если Вы дадите показания. Прокурор сказал, что это, вероятно, будет стоить Вам лицензии, как только комиссия узнает, что Вы нарушили врачебную тайну, поскольку она никогда не угрожала Вам.
Киваю, чувствуя, как внутри нарастает твёрдая решимость.
— Я сделаю это. Дам показания. Последние несколько лет были сплошными тайнами и ложью, и этому должен быть положен конец. Правда должна выйти наружу. Жена и дочь Глеба заслуживают справедливости. И я должна дать им её. Только так это может закончиться для всех нас, только так мы сможем обрести покой.
— Что Вы будете делать, если больше не сможете быть психиатром?
Качаю головой.
— Не знаю. Но, возможно, именно свежий старт мне сейчас и нужен. Возможно, это шанс начать всё заново, без призраков прошлого.
Гребенщиков допивает чай и хлопает ладонями по коленям.
—
Провожаю следователя до двери. Он останавливается и смотрит на хоккейную клюшку.
— Он был хорошим игроком.
Грустно улыбаюсь.
— Был.
— Надеюсь, Вам станет спокойнее, зная, что смерти семьи Соловьёвых не были его виной. Он не должен был садиться за руль в таком состоянии, но убийство совершила Анна.
— Думаю, потребуется время, чтобы всё это осмыслить, но я благодарна, что Вы докопались до истины. Спасибо за всё, что Вы сделали.
Следователь кивает.
— Берегите себя, доктор Макарова.
Запираю за ним дверь — на один замок, не на все три, как обычно, — и прислоняюсь к ней, глядя на клюшку Андрея. Слёзы ручьём текут по моим щекам, обжигая кожу.
— Всё кончено, — шепчу, и голос мой прерывается. — Ты тоже можешь быть свободен теперь, Андрей. Мы оба.
Глава 43
Сейчас
В последнее время жизнь кажется почти нормальной. На самом деле, это всего лишь новая, хрупкая нормальность. Я никогда больше не буду работать психиатром. Никогда не войду в свой кабинет и не поблагодарю Софу за то, что она приготовила мне кофе, а затем не уединюсь за своим столом, готовясь к новому дню. Мысли об этом до сих пор отдаются фантомной болью. Часть меня тоскует по этому. Но другая часть меня рада, что моя жизнь больше не вращается вокруг чужих проблем. Моих собственных забот и так хватает с лихвой. Каждый день — это борьба, и лишь я сама отвечаю за свой выход из этого тупика. Это по-прежнему ежедневная борьба, но я продолжаю двигаться шаг за шагом, упрямо идя вперёд, цепляясь за каждый новый рассвет, за каждый вдох.
Тёплый, ранний летний день встречает меня, когда я выхожу из складского комплекса. Воздух на улице, несмотря на близость промзоны, кажется свежим и полным обещаний. Но я здесь не для того, чтобы преследовать Глеба. Нет, я отпустила это. Попытки понять, что он скрывает, или, что ещё хуже, убедиться, что он не следит за мной, истощали меня. Я перестала оглядываться по сторонам — по большей части, во всяком случае. Сегодня я ухожу со стопкой разобранных картонных коробок, зажатых в руках. Балансирую ими, сходя с тротуара и переходя улицу, ощущая тепло яркого солнечного света на своём лице. Солнце, кажется, пытается выжечь остатки тревоги из моей души. Капля пота стекает по щеке, и я пожимаю плечом, чтобы стереть её. Небрежный, почти инстинктивный жест, как будто ничего важного не происходит.
Я решила переехать.
Я отпускаю нашу квартиру. Думаю, так будет лучше.
Андрей .
Это было тяжело, но каждый уголок этой квартиры пропитан воспоминаниями, которые душили меня. Думаю, ты бы согласился. А там, в Хамовниках, ждёт меня новый уголок, обещающий тишину и, возможно, покой — небольшая сталинка с крошечным палисадником. Когда я ездила смотреть её с риелтором, на входной двери висел яркий весенний венок с изображением зайцев и первоцветов. Он был таким жизнерадостным, такой мелочью, которая заставила меня осознать: впереди ещё целая жизнь, и если я смогу сбросить с себя груз прошлого, то, возможно, даже смогу наслаждаться ею. Эта мысль, простая и обнадёживающая, пронзила меня насквозь, как первый луч солнца после долгой зимы.