Одержимый
Шрифт:
— Там свободно. Попрошу охранника не закрывать ворота до твоего ухода.
— Спасибо, пап.
Люблю его до бесконечности уже за то, что он понимает меня без слов. Лучший в мире родитель, в отличие от некоторых.
Я бросаю сумку и биту на рулонное покрытие, подхватываю корзину с мячами и сваливаю их в специальный отсек пушки. Выставляю максимальную скорость. Снова беру в руки биту и отхожу на положенное расстояние.
Стискиваю пальцами деревце и готовлюсь к удару.
Я больше года не брала в руки биту, и теперь остро чувствую,
В груди растекается когда-то привычный азарт. Искрит в крови, разгоняя её по венам. Проникает в мышцы, напрягая их до придела. И бьёт эйфорией в голову.
Злость преобразовывается в адреналин и находит долгожданный выход с первым отбитым мячом.
И со вторым, третьим, десятым.
Я выкладываюсь по полной, молочу битой по мячу снова и снова, кричу на ударах.
А, когда ощутимо выдыхаюсь, с удовольствием понимаю, что мне стало гораздо легче.
Чёрт, бейсбол — самая лучшая в мире игра.
Мячи в пушке заканчиваются, и я снова иду их собирать. На этот раз я выставляю скорость помягче, стираю рукавом кофты пот с висков и вновь занимаю положенное место. Счастливо улыбаюсь. И по старой привычке бью битой об пол два раза, чтобы потом обхватить ручку обеими руками и отбить первый мяч.
— Оттачивать удар лучше всего на самом поле.
Я оборачиваюсь на голос Гилла и пропускаю следующий мяч. Он ощутимо врезается мне в плечо. Я чертыхаюсь, а Гилл посмеивается. Чёртов кретин выглядит свежим и благоухающим, влажные волосы вьются после душа.
Преступно красивый, чёрт бы его побрал.
Я отбиваю другой мяч и раздражённо ворчу:
— Советы от профессионалов. Как мило. Может, пойдёшь и откроешь свою школу мастерства? Имени себя же.
— Будешь первой ученицей? — усмехается он и кивает: — Тебе не помешает.
— Иди к чёрту, Гилл, — устало говорю я и отбиваю четвёртый мяч.
Меня лихорадит. От волнения. Этот придурок своим присутствием возвращает меня в воскресный вечер. Напоминает о том, что было. Заставляет стыдить себя за безрассудство и желать повторить всё вновь. Хуже всего случайные и незваные мысли о том, как это будет, если зайти намного дальше…
Потому что хочется.
Кретино-красавчик-Гилл прочно-порочно обосновался у меня в голове.
И даже знание того, что он преследовал собственные цели, не делает его менее сексуально-привлекательным для меня.
Я с силой бью по пятому мячу, но напряжение не отступает.
— Расскажешь о том, что тебя так разозлило?
— С чего ты взял, что я злюсь? — спрашиваю я, не глядя на него.
— Вчера сам мучал пушку, чтобы остыть, — глухо отвечает он.
Я бросаю взгляд в его сторону, и мяч в этот раз бьёт мне в грудь. Непроизвольно охаю и морщусь от боли. Тру место ушиба ладонью, хмурюсь, а затем спрашиваю:
— Кто-нибудь из родителей тебя когда-нибудь позорил?
— Отец любого прикончит за свою долбанную репутацию, — усмехается Гилл, присаживаясь на лавку. — Так что нет. Но мать
— О-о… а моя мать довела это искусство до совершенства! — врезаю я по седьмому мячу. Он мягко ударяется о натянутую напротив сетку и прыгает по полу. Я бросаю биту и направляюсь к лавке, чтобы упасть на неё рядом с Гиллом и вытянуть уставшие ноги. И зачем-то продолжаю откровенничать: — Мне исполнилось десять, когда она почтила своим присутствием мой праздник, притащившись туда с шарами из секс-шопа с пошлыми надписями. Мы умели читать, а она отмахнулась от разъярённого отца и равнодушно сообщила, что, мол, дети всё равно не поймут, а ей больше негде было взять шарики.
— Ты шутишь, — хохотнув, не верит Гилл.
— В её сумочке всегда найдётся какая-нибудь игрушка из того же магазина, — хмыкаю я. — Представь, как я краснела, когда однажды в ресторане она не могла найти кошелёк. Наш официант едва не упал в обморок, когда она бережно выложила на стол гигантских размеров фаллоимитатор.
— Проклятье! — уже во всю хохочет Гилл. — С ней не соскучишься.
— О да-а… Особенно, когда она приходит в твой класс на урок сексуального образования и рассказывает твоим одноклассникам то, как и где тебя зачали.
— Твою ж мать… — обхватывает Гилл пальцами лицо и качает головой.
— Каждое чёртово появление этой женщины в моей жизни оборачивается катастрофой… Боже! — бью я затылком о сетчатое ограждение сзади и сжимаю зубы. — Иногда мне кажется, что я по-настоящему ненавижу её.
Гилл хмыкает, скрещивает руки на груди и тоже откидывается головой о сетку:
— Лично я своих предков ненавижу точно.
— Почему? — смотрю я на него.
Он морщится, словно тут же пожалел о своих словах, бросает на меня раздражённый взгляд и выдыхает:
— Не твоего ума дело.
Я вспыхиваю и соглашаюсь саркастично:
— Разумеется, мне не понять, по какой-такой причине можно ненавидеть тех, кто обеспечивает тебе жизнь в «поднебесье», или выбивает место в университетской команде по бейсболу. Быть благодарным — это не твоё, да?
— Ты нарываешься, ведьма, — угрожающе замечает Гилл.
— И доверять ты не умеешь, — не могу я остановиться. — Получается, тебя научили шантажу родители? То есть ты катаешься, как сыр в масле, за то, что делаешь что-то для них? Что? И именно за это их ненавидишь?
Гилл резко разворачивается ко мне корпусом, обхватывает пальцами мои скулы и затылок и рычит у лица:
— Ещё одно слово, ведьма…
Чёрт, я попала в точку, верно?
— Что? — шиплю я в ответ. — Сотворишь со мной что-нибудь низкое ещё раз, чтобы я и об этом помалкивала, пока будешь молчать ты? Других способов попросить человека молчать даже понаслышке не знаешь?
— Ну да, тебе ли не знать о низостях, — выплёвывает Гилл. — Ты-то уж наверняка по-доброму попросила молчать того, с кем переспав, изменила Логану, правильно?