Одержизнь
Шрифт:
Канселье отставляет в сторону опустевшую чашку. Осторожно постукивает ногтем по хрупкому белому фарфору и с сожалением говорит:
– Я просчитывал разные варианты, но, похоже, сработает только один. Заставить его работать на город может лишь желание облегчить жизнь тех, кто ему дорог. И вы очень поможете, если попробуете ненавязчиво подвести брата к этой мысли.
Вероника качает головой, не отрывая взгляда от дна чашки.
– Вы заходите не с той стороны, месье Артюс.
– И вы не хотите мне помочь? – мягко
– Нет. Жиль прекрасно знает, что общества вне Ядра для меня не существует. И если я начну просить его помочь людям из низов, это прозвучит фальшиво. Я не имею права на фальшь.
– Лукавите, мадам Вероника. Говорите, вы не заинтересованы в низах? Зачем тогда вы устроились работать в школу Второго круга? А как насчёт Ксавье Ланглу?
Тонкие пальцы с аккуратными бледно-розовыми ногтями обнимают чайную чашку чуть сильнее, нежели просто в попытке согреться. В синих глазах всё та же безмятежность и вежливость, но…
– Месье Канселье, – тщательно подбирая каждое слово, говорит Вероника, – если вы знаете что-то, что вас совершенно не касается, не торопитесь это использовать. Может сработать не так, как вы ожидаете.
Канселье кивает, встаёт из-за стола.
– Я вас понял, мадам. Прошу прощения. Впредь обещаю быть более тактичным. Благодарю за гостеприимство, мне пора возвращаться.
Молодая женщина улыбается, но начальник полиции видит, что это лишь дежурная вежливость. И он спешит добавить:
– Ещё раз простите, мадам. Я не хотел вас обидеть. Со всем уважением к вам и вашему дому.
Она провожает его до ворот и, когда он садится в машину, тихо говорит:
– Когда вы приходите в мой дом гостем, я вам рада. Но когда начальником полиции – мне хочется захлопнуть перед вами двери. Я прошу вас помнить об этом.
Велосипед бодро громыхает по тропинке, ведущей к реке. Ядро давно осталось позади, Жилю удалось улизнуть до того, как куратор покинул их дом. Мальчишка сбрасывает скорость на повороте, чуть отклоняется влево. Маленькие руки, обнимающие его за талию, сжимаются крепче, в спину утыкается усыпанный веснушками нос.
– Что ты видишь, когда закрываешь глаза?
Жиль улыбается. Умеет же она спросить, даром что такая мелкая.
– Невидимок, – отвечает он.
– И меня видишь?
– Тебя – особенно. Ты опять слюнявишь мне свитер. Зачем?
Девочка вздыхает:
– Он мне нравится. У него цвет печенья. Я пробую цвет на вкус.
Жиль ловко огибает разросшийся лозняк, велосипед подбрасывает на кочке, Амелия звонко ойкает.
– Не пищи, не уроню. Держись крепче. Так какой самый вкусный цвет?
– Конечно, зелёный! Он никогда не обманывает, он всегда свежий!
– Хорошо, что у твоей мамы нет зелёных платьев, – смеётся подросток.
Амелия звонко вторит ему. В обществе девочки Жилю удивительно спокойно. Или, как говорит Вероника, комфортно.
– Жиль, а почему я своё платье вижу, а ты меня не видишь совсем?
– Ты же для себя видимая, вот так вот.
– Но оно же не я. Ты должен видеть не меня, а платье, ботинки, бант…
Ох, трудно поддерживать эту игру, но приходится.
– Тебя в чём заколдовывали? Голую?
– Не-а! Одетую.
– У Ганны всегда было жутко сильное колдунство. Вот твоим вещам тоже досталось. Эй, там впереди твой любимый участок пути. Готова?
Тропинка мягко идёт под уклон. Ровная, прямая, ни кочек, ни камушков. Жиль плавно набирает скорость, крепко держит руль. Амелия за его спиной радостно верещит, разжимает руки, раскидывает их в стороны.
– Мы лети-и-им! – кричит она и смеётся.
Ветер бьётся под одеждой Жиля, пьянит, наполняет тело невероятной лёгкостью. Даже если не закрывать глаза, кажется, что он парит над землёй, над городом. И мир отдаляется, становится таким маленьким, что можно взять Азиль в горсти вместе со всеми жителями, фабриками, домами, Собором и сине-серой ленточкой Орба, перехваченной шестью мостами. Хочется отпустить руки, стать сорванным ветром листком, довериться воздуху, но каждую секунду Жиль помнит о том, что за его спиной – маленькая девочка, бесценное сокровище, человек, который одним своим присутствием облегчает любую боль.
«Ночь после возвращения, – шепчет ветер. – Ты помнишь?»
Жиль помнит.
Скользкие от чужой крови слабые пальцы, которые он пытался удержать до последнего. Зрачки, суженные до точек. Грязь, размазанная текущими по лицу слезами. Безумное, повторяемое, как молитва: «Всё хорошо, всё будет хорошо, ты живой, ты есть…» Она сорвала голос, зовя его по имени, пока полицейские запихивали её в машину.
Слепота. Беспомощность. Тщетный поиск её тепла, вкуса, запаха. Так голодный младенец, оставленный в темноте, отчаянно ищет мать. Её, которая значит жизнь. Её, которая есть свет, любовь, центр мироздания, смысл бытия.
«Жиль, ты меня слышишь? Всё обойдётся, её освободят. Жиль, успокойся. Дыши. Всё будет хорошо…»
Он цеплялся за голос учителя, старался слушать, слышать, подчиняться. Но через час арестовали и Ксавье Ланглу. За ним пришёл лично Канселье.
Мир сделался зыбким, как серая студенистая масса. Бог из света и любви превратился в неумолимое возмездие – а затем и вовсе покинул город, сгорбившись и хромая, словно старик. Силы впитались в серые стены кельи Собора. Воздух стал вязким, забил горло на вдохе. Темнота обняла, стиснула, сковала, повлекла за собой Жиля, потерявшего смысл сопротивляться и тянуться к свету.