Одесситки
Шрифт:
В коридоре столкнулся с Ванькой Кудрявцевым.
— Ты шо такой бледный? Влепил тебе, что ли, полкан по первое число?
— Да, вроде того, — лишь бы отвязаться ответил Леонид Павлович.
— Не обращай внимания, он мне каждый раз говорит, что таких, как я, нужно гнать, а я видишь, перед тобой. Это манера у него такая. Не боись, не выгонит, таких дураков, как мы, ещё поискать надо. Ни поспать, ни пожрать, с голой жопой целыми днями, как загнанные псы, рыщем, и спасибо никто никогда не скажет. Нет, увольняться отсюда надо к чёртовой матери! — И лейтенант понёсся дальше по коридору.
Из отделения Леонид Павлович направился к сестре на работу. Только с ней он мог поделиться самым сокровенным, только ей он полностью доверял, как себе, только она его понимала, всегда защищала, больше чем родная мать.
Занятый своими мыслями, он подошёл к мясному корпусу. Бросив опытный взгляд подпольника и опера, сразу в толпе увидел Анну, несущую два полных ведра воды. Повезло, что не надо на станцию заходить, подвергать себя испепеляющим взглядам сотрудниц. Они и так, чуть какая проблема, сразу к нему бегут. Он стоял и смотрел на сестру, как она устало поставила вёдра, чтобы передохнуть, выпрямилась. Для него она всегда была красавицей с пышной копной золотисто-русых вьющихся волос, как в тот летний день, когда мать надела на неё свой корсет из китового уса и единственное выходное платье, в котором венчалась еще до революции. Нарядная Анька пошла на первое в жизни свидание, скрыв от матери, что кавалер — итальянец. Это он, ревнуя сестру, наябедничал родителям, что Анька бегает на свиданку к макароннику. Как хороша она была тогда. Да и сейчас ещё ничего, ей бы привести себя в порядок. Снять бы этот серый платок, чёрный халат поверх ватника...
— Ленька! Ну что? Что делать надо?
— Нужно, чтобы она уехала к своим. А я уже сам запросы дам... её сейчас в Одессе никто не пропишет. Родственников у неё здесь нет. А Одесса пограничный город, не забывай. Пусть тоже со своей стороны разыскивает, возьми у неё все координаты, данные о сыне. А сама-то она как?
— Ужасно, Лёня, такое рассказывает... всех ненавидит. Во дворе, конечно, «добрые люди» доложили ей, что Олька у меня от Соцкого, так я боюсь.
— Ну вот, тем более надо, чтобы она поскорее уехала к своим, а то те же «добрые люди» напишут опять на неё. Жанка мне сказала, что вещей ты для неё накупила. Деньги где взяла?
— У рубальщиков одолжила, я у них вечерами всё мою. Рассчитаюсь потихоньку. Подожди, я тебе мяса вынесу, а то одни глаза остались. Тебе не холодно в этом пальтишке? Почему форму не носишь? Шинель всё же теплее, чем этот лапсердак.
— Так в шинели меня за версту вычислят, а так... надежнее. В нашем отделе форму носить не положено, разве только к начальству да по праздникам.
— Ой! — только вздохнула сестра, подхватив свои вёдра, и скрылась за дверью. Через пару минут вышла со свёртком, догнала брата, сунула ему под мышку свёрток и исчезла в толчее мясного корпуса Нового рынка.
Ради этих кусочков мяса его сестра работает здесь санитаркой, кормя и одевая всю семью, и ему ещё помогает. А он умудрился ещё усадить ей на плечи свою бывшую жену с ребёнком. Эта дура деревенская не хочет ни работать, ни учиться, только жертву из себя корчит, бросили её, видите ли, как он мог так лохануться. А ведь мать была права, сам себя наказал, некого винить. У этой дуры столько злобы, приносил же ей каждый месяц деньги на ребенка, мог и поиграть с сыном, так нет же, подала официально через суд на алименты. Теперь в бухгалтерии сколько положено удерживают, но и ему ходить унижаться, истерики слушать не нужно. Правда, и сына почти не видит. Сердце защемило, скоро Жанне рожать, может, всё
От угла он осмотрел улицу Короленко, магазин, свое 8-е отделение милиции. Возле нею по-прежнему крутились сотрудники, осматривали новый синенький легковой автомобиль «Москвич» участкового Сахно. Леонид Павлович никогда к этой компании не примыкал. Во-первых, в их отделе работы невпроворот, а во-вторых, он с детства терпеть не мог таких типов, которые только о себе, своём благополучии думают. А работу в органах рассматривают как шанс получить это благополучие. Взять хотя бы того же Сахно. На оккупированной территории не проживал, войну только в кино видел. Учился в тёплом Ашхабаде, в 45-м перевёлся в Одесский университет на вечерний. Никаких тебе ночных дежурств, поскольку учился. Женился удачно на студентке с дневного отделения, ребёнок родился, квартиру чуть ли не первый в отделении получил в центре. А сейчас вот переводят в городское управление — карьеру, считай, сделал. И звёздочки все его на месте, и морально устойчив, и высшее образование. И никто его не спросит: из каких ты таких источников при своём окладе и неработающей жене новенькую машину прикупил? Пасёшь таких, как уборщица Дорка, которая на всё готова, чтобы ты от её сына отстал. В отделении нет опечаленных в связи с его переходом в управление. Интересно, кого он там собирается пасти? Ещё за участок в Аркадии глотку драл под дачное строительство. Правда, ему, Леониду Павловичу, тоже предлагали записаться, но он сразу отказался. Какой участок, когда и так света белого из-за работы не видишь, денег до получки не хватает, как ни крути. Отцу тоже несколько раз предлагали, но тот всегда отвечал: «Я своё сполна отбатрачил на помещика Бекетова в Гурзуфе». При этом его поблекшие синие глаза начинали слезиться, и он, молча, долго смотрел вдаль, не проронив ни слова.
Леонид Павлович дождался трамвая, пока тот стоял на остановке, под его прикрытием быстро прошел во двор к Дорке. Теперь они часто, как в старые добрые времена, обедали у Дорки всей гурьбой. За несколько минут Дорка отбила дном винной бутылки биточки, здесь же бросила их на раскаленную сковороду. Леонид Павлович сначала отнекивался, но потом быстро поклевал и убежал на дежурство, оставив уютную женскую компанию. Как только за ним закрылась дверь, Дорка здесь же напрямую задала Жанночке вопрос: «Ну, что, как там дела у него дома?» Жанночка покраснела, муж ведь строго-настрого не разрешал ей кому-либо рассказывать: знаю я ваши языки, на всю Ивановскую растрезвоните. Но Жанночка недолго помолчала. Это же все свои, из одного ведра хлебаем, так Дорка любит повторять.
— Ой, девки, даже не знаю, с чего начать... Целый роман можно рассказать, это ещё та семейка. Как говорится, в каждом углу по кому. Случилось это в оккупации, в 43-м. Они очень сильно голодали. Не знаю уж как, но Анька познакомилась с дядькой из пекарни. Похоже, просто попрошайничала, он-то подумал, что перед ним девчонка истощавшая, сунул ей кусок хлеба. Ну, она и вцепилась в него, да так, что он дал ей работу. А она даже ведра поднять не могла. пришла с Лёнькой. Хороший был дядька, пожалел их, поговаривали, что из бывших — поляк, Соцкий да Соцкий. У него накануне войны жену арестовали и трехлетнего сына. Видно, была в чём-то замешена, ведь просто так десять лет ни за что ни про што не дадут. Правда ведь? Похоже, когда Анька отъелась, округлилась, он за ней и приударил. Даже всех их к себе на Коганку перевёз, вместе с детьми. Моего Лёнечку тогда румыны арестовали, но он сбежал, и его успели спустить в катакомбы.
— Как Соцкого звали? — перебила Надежда Ивановна раскрасневшуюся Жанночку.
— Соцкий, просто Соцкий, а никак, его они все только Соцким называют.
— Но имя у него было?
— Конечно, было, но я не знаю, у Лёнечки нужно спросить.
Жанночка запнулась, ещё больше раскраснелась: девочки, он мне не разрешил ничего рассказывать, а я...
— Раз начала, давай до конца выкладывай, — грубо оборвала её Дорка.
— Да что рассказывать, этого Соцкого давно в живых нет. Успел только после войны Аньке Ольку заделать. Её младшая дочь от него, говорят, как две капли воды на него похожа.