Одесситы
Шрифт:
Можно было ждать, что измученные люди, едва просушив одежду, уснут мертвым сном. Но вместо этого сидели у костров, со вкусом варили похлебку, где-то у соседнего огня даже пели.
— И вот, братцы, — рассказывал уже успевший смотаться за сеном Дудко, — это вам не баран начхал, а им-пера-торский смотр! Мы все при параде, а командир наш Кавелин — та-ким орлом! И накрываем мы, братцы, все цели: тютя в тютю. Лучше всех отстрелялись, а там сколько же было батарей!…Ишь, поганая, уже прилезла, — отвлекся он и заскреб под мышкой.
— От чудно: ведь в деле пока — не кусают, чтоб им пусто! — удивился молодой солдатик Ефимкин.
—
— А в чарочке-то что? Водка или Абрау какое? — поинтересовался практический наводчик Жидков.
— Обижаешь! Чтоб государь лучшего офицера шампанью угощал! Водка, браток, не сомневайся. Я уж их благородие для верности спросил потом.
Павел отошел от костра и запрокинул голову. Земля польская, а звезды все свои. Он вспомнил, как дядя Сергей показывал ему Кассиопею и любимый свой Орион, и подавил вздох. Что-то его беспокоило, и он не мог сообразить. Что он сегодня впервые убил человека, двоих даже? Нет, это было хорошо и правильно. Да и до того он наверняка убивал, только не видел этого. На что же и артиллерия. Что он некстати подумал о погонах? Но это он решил себе простить: озадачил его Кавелин, а в голове все гудело, вот и получилось. Он ведь не ради погон на войну шел. Иначе кто б ему мешал поступить в артиллерийское училище, и выйти вскоре прапорщиком, как Косов? Ему даже больше нравилось идти солдатом, да и в их студенческих кругах на офицеров смотрели косо. Оплот реакции… Боже, какие мы были дураки! Мало поговорил с Владеком? Да времени не было на сердечные разговоры… а все же где-то тут, близко. Только не Владек…
Вот оно что! Тот убитый немец с муравьем, как же он сразу не сообразил, точь-в-точь был похож на Юру Нежданова. И глаза голубые, и подбородок утюгом, и волосы — та же масть! Ну как Юрин близнец прямо. Да постой, у Юры же была какая-то немецкая родня, стало быть тоже — немецкая кровь. Тогда это было неважно. А теперь — важно или нет? Где-то там Юра? Может, уже и убит, и на нем муравьи. Зря же он посовестился того муравья стряхнуть. А впрочем, что толку.
— Что, Петров, тоже мечтаете? — послышался голос из темноты, и прапорщик Косов, хрустнув веткой, стал рядом. — И мне вот не спится.
Косов, ревновавший к Павлу по неведомым причинам — из-за командирского внимания, что ли? — вел себя всегда подчеркнуто надменно. Понимай, мол, что не офицер. Да Павел и не норовил сближаться с офицерами. Как и с солдатами, впрочем. И там и там он был не вполне свой, и не стремился быть. Но в этот раз Косов говорил иначе, как со своим.
— И держу пари, что знаю, о чем мечтаете. Ох бы сейчас женщину! Да тут и днем с огнем… Ох, Петров, какие женщины в Питере! У меня, слушайте, была одна балерина…
Павел разозлился на Косова. Он вдруг до дрожи, до зуда почувствовал, что и ему это нужно: сейчас и позарез. А тогда, собственно, почему злиться? И, раз уж женщин
ГЛАВА 13
— Поручик, у вас же каждый день коровы дохнут… а мне беженцев кормить нечем. Дайте две коровы, вам же легче будет.
— Нужно составить акт. Вы — уполномоченный?
— Да в разъездах уполномоченный! Он — один на восемь отрядов!
— Тогда я ничего не могу.
— Ну так я смогу! — бешено рявкнул Владек и выхватил наган.
— Угодно из-за коров стреляться?
— Вы свихнулись, прапорщик!
— Я не прапорщик, я — шпак по-вашему! Но дворянин. Вы, полагаю, тоже?
Запыленный до седины поручик дернул руку за своим наганом, но вдруг расхохотался:
— Вы мне нравитесь, шпак! Кто ж вам такую форму выдал?
— Еще один вопрос о моей форме, поручик, и я не знаю, что сделаю. Мы тут все немного сумасшедшие.
— Верю. Берите трех коров, да не задерживайтесь тут со своими беженцами. Макензен наступает. Тут через сутки будут немцы.
— А как же вы, с гуртом?
— Еще один вопрос про этих чертовых коров…
Они усмехнулись друг другу, и Владек скомандовал двум санитарам:
— Забивайте прямо сейчас, и котлы все сюда! Я сию минуту, только с толпой разберусь.
Владек, теперь начальник полевого санитарного отряда, был откомандирован заниматься питанием и лечением беженцев. С его знанием польского языка он был тут незаменим. Беженские фуры все тянулись на Кобрин, отставая от отступающей армии. Вдоль дороги попадались брошенные мертвые, чаще грудные младенцы. Иногда Владек успевал остановиться и их похоронить.
— Десять человек мужчин — ко мне, — крикнул он толпе беженцев по-польски. — Вы станьте тут, и никого за эту черту не пускайте. Он отчеркнул шашкой линию по серому песку. — Сейчас будем варить похлебку, на всех хватит. Но — чтоб не кидались до команды. А то буду стрелять, как Бога кохам! Поняли?
— Поняли, пан прапорщик!
Владек давно уже оставил сантименты и интеллигентские манеры с озверевшими от усталости и голода людьми. Он не забыл, как в первое кормление кто-то крикнул «Пускай!», и беженцы ринулись к котлам. Он только успел увидеть ребенка лет двух, которого вышибли из рук матери, и он покатился под ноги толпы. Не помня себя, Владек выстрелил в воздух. Этого оказалось достаточно для секундной заминки, и растрепанная женщина успела выхватить дитя из-под лаптей и сапог. Потом она целовала руки «пану офицеру», мешая ему смотреть за порядком. Да и какой порядок, если каждый кусок рвали к себе десятки рук… С тех пор Владек не надеялся на импровизации, и разработал четкую систему. Помогло еще и то, что к отряду прибился пожилой кзендз, у которого в Лятовиче сожгли костел.
— Пан отец, начинайте молитву, — распорядился Владек. И, пока санитары с почерневшими от крови рукавами гимнастерок разделывали коров, накладывали мясо в котлы и снимали лилово-серую пену с варева, сухонький ксендз торжественно надевал грязную кружевную пелерину и пел молитвы, а усмиренная толпа подпевала. Что-то там было про насущный хлеб и про матерь всех страждущих, Владек не вникал. Ксендз знал свое дело и умел растянуть молебен, пока все наконец не было готово. Он же по команде Владека начинал раздавать хлеб, театрально его преломляя. И только тогда допускали к котлам — Владек начеку с наганом.