Одиль
Шрифт:
В окне автобуса мелькнул силуэт неторопливо идущего человека, я вскочил, как только узнал его. Спрыгнул на ходу и побежал за ним. Венсан прогуливался; именно с ним я хотел поговорить, и поговорить серьезно. Я подождал, пока кончатся приветственные фразы, и решительно спросил:
– Вам не кажется, что Тексье влюблен в Одиль?
– Почему вы так думаете?
– Я не думаю, я убежден в этом. Венсан, мне нужно вам кое-что объяснить: мы с Одиль только друзья, вы понимаете?
– Понимаю.
Он как будто не удивился. Я продолжал:
– Мы поженились из чисто практических соображений, слишком долго все это рассказывать,
– К чему вы клоните?
– Вам не кажется, что я должен поговорить с Тексье?
– А что бы вы ему сказали?
– Конечно, это было бы немного нелепо. И все-таки!
– И все-таки что?
– Не знаю. Уже не знаю. Вы считаете меня идиотом, да?
– Ничего, если я задам вам несколько вопросов?
– Задавайте.
– Несколько нескромных вопросов, но ведь вы начали этот разговор.
– Задавайте.
– И потом, вы мне очень нравитесь, Трави.
– Спасибо, вы мне тоже.
– Почему вы все время стыдитесь своих чувств?
– Это первый вопрос?
– Да.
Венсан продолжал:
– Вы считаете, что никого не удивляет то, что вы и Одиль живете на расстоянии двух лье друг от друга?
– Я ничего не считаю. Мне наплевать на то, что думают другие, и потом, если бы мы жили в одной гостинице, это ничего бы не значило.
– Вот именно.
– Третий вопрос?
– Почему вы не любите Одиль?
– Вы меня смешите: что значит «почему»? Я не люблю ее, вот и все, тут нечего объяснять.
– Может быть, вы должны сказать «я не любил»?
– Вот уже никогда бы не подумал, что вы так плохо разбираетесь в людях! Какая глупость! Больше года мужчина и женщина остаются друзьями, и вот теперь они должны захотеть спать вместе. Здорово! Дружба перерождается в любовь, прекрасный сюжет для романа, для глупого романа, как и все романы. Меня ужасает такая психология, типичная психология, психология дураков.
Он поклонился.
– И знайте, что я никогда, никогда, никогда не полюблю эту женщину, потому что никогда не захочу подыгрывать дуракам. И если б я ее любил, я бы никак своей любви не показывал именно по этой причине.
– Так и происходит.
– Я ждал этих слов! Вам не трудно было их найти. Венсан, я всегда буду отвергать подобные… афоризмы. Значит, вы считаете, что мой случай – самый банальный?
– Конечно, нет ничего более банального, чем любить женщину.
– Я не это имею в виду.
– А что же тогда вы имеете в виду?
– Не знаю. Но я хочу сказать, что вы заблуждаетесь на мой счет – из-за своей паршивой психологии, из-за своей глупой науки.
– Но речь не о психологии и не о науке, Трави! Речь идет о вас, о том, чтобы вы поняли себя и не вели себя, как ребенок.
– Как здраво вы рассуждаете!
– Трави, почему вы так упорно стремитесь быть несчастным?
– А почему вы так хотите, чтобы я любил Одиль?
– Потому что вы ее любите.
– Чепуха. Как же, любя ее, я могу заблуждаться и считать, что не люблю ее?
– Вы не допускаете мысли, что можете в этом заблуждаться?
– Нет.
– И вы никогда не заблуждались на свой собственный счет?
– Тонкий намек!
На моем лице появилась такая обида, что он быстро сказал:
– Извините меня.
– Да нет, не извиняйтесь, продолжайте!
– Я сожалею, что говорил с вами таким образом. У меня не было на это права.
– У меня очень плохая память. Какое-то время мы шли молча.
– У вас нет ко мне других вопросов? – спросил я. Он улыбнулся.
– Вы не считаете глупым и претенциозным желание давать советы?
– Но, – ответил я, – вы не дали мне никакого совета, и потом, как вы только что сказали, я начал этот разговор. В конце концов, я прошу простить меня за те неприятные слова, которые я мог произнести.
Наши взаимные извинения продолжались еще какое-то время, и мы расстались, сердечно пожав друг другу руки.
Именно я искал эти слова – «разве ты ее не любишь?», эти слова, которые не хотел говорить сам себе. Я боялся их и в конце концов услышал их своими собственными ушами. Я знал, что не люблю ее, знал, но теперь мне нужно было утверждать это, и все-таки я был в этом настолько уверен, что иногда, случалось, воображал себе, какой могла бы быть моя любовь к Одиль, что значило бы любить ее. И все время я возвращался к своему отрицательному убеждению: мне не нужно ничего воображать, я остро и реально это чувствую – я не люблю эту женщину. То я ненавидел Венсана, оставившего меня в этом непреодолимом смятении, то проклинал самого себя. Общество Одиль приносило мне больше всего страданий, я не мог думать ни о чем, кроме ее тела, и непристойность моих мыслей была обратно пропорциональна достигнутому уровню нашей дружбы. Это причиняло мне боль: я был так уверен в том, что не люблю ее! Лишенный той иллюзорной цели, к которой стремился, без конца пережевывая свое несчастье и свое одиночество, потеряв всякий интерес к жизни и смерти, я влачил жалкое существование, которое даже алкоголем не разбавлял, хотя вполне мог бы; я вздрагивал от отвращения при мысли, что этим можно было бы объяснить мое поведение и, видя, как меня рвет, изречь чепуху, вроде «он пьет, для того чтобы забыть». Я стойко сопротивлялся всякому слабоволию, которое было бы оправдано моим отчаянием, и добился того, что мог достаточно хорошо владеть собой, так что никто не замечал во мне никакой трещины. Но такое напряжение доводило меня до полусумасшествия.
Венсан больше не пытался объяснить мне меня самого; я знал, что он ошибается: это не уменьшило того почти абсолютного доверия, которое я питал к нему. Я чувствовал, что он присматривает за мной, меня это слегка раздражало: я считал, что я сам в состоянии следить за собой, и держался прямо против ветра, на краю тьмы. Наступили первые летние дни, и, поскольку мне совершенно нечем было занять время, я заранее содрогался перед надвигающейся пустотой. Тогда ко мне пришел Венсан.
– Что вы делаете этим летом? – спросил он.
– Ничего.
– Не уезжаете из Парижа?
– Зачем же мне уезжать из Парижа?
– Я вот еду в Грецию.
– Какая странная идея.
– Это не идея, а представившийся случай.
– Не питаю никакой охоты к осмотру развалин.
– А я все-таки собираюсь на них взглянуть. Вы не любите путешествовать?
Я колебался.
– Я хотел вам ответить: «Я ничего не люблю», но решил, что это слишком претенциозно. Мои родители много путешествовали, – прибавил я, – они брали меня с собой; я почти не помню эти поездки. Единственное путешествие, которое можно было бы записать на мой счет, это военные операции – странный способ увидеть страну.