Один в поле…
Шрифт:
Обычно ярые воины не доживают до старости, до моих лет. Они предназначены для другого. Мы все служим тому, чтобы сохранить свой род, каждый по-своему, каждый на своем месте. Простой человек должен стремиться выжить, чтобы продлить род. Ярин же не выбирает между жизнью и смертью, он вовсе не должен выжить. Он должен взять за свою жизнь много жизней врагов, окупить свою жизнь множеством вражьих жизней, чтобы жили другие.
Сейчас, когда в тебе вспыхивает ярь, ты теряешь себя. Тогда ярь владеет тобой, а не ты ярью. Всю жизнь, сколько выпадет тебе, ты должен приручать свою ярь, наблюдать за ней. Ты должен стремиться к тому, чтобы научиться владеть своей
Люди будут тебя уважать, но и бояться огромной силы в тебе. Между тобой и людьми всегда будет эта незримая грань. Всю твою жизнь. Ярин обречен на одиночество.
Я буду учить тебя передвижениям и способам боя воина-одиночки. Овладеть же своей ярью ты сможешь только сам, этому тебя не научит никто.
Пять лет Неждан не знал отдыха в своем обучении, и только когда старый Почай сказал Ярославу: «Готов, можно впереди дружины слать, починать сечу», — только тогда Ярослав Владимирович впервые послал Неждана в бой перед дружиной, для чего князь и заметил его пять лет назад в бою и к чему готовил все это время.
В битвах Неждан обрел себе новое имя среди братьев-воинов — Ратияр.
Посылая своего сына Всеволода на княжение в Переяславль, Ярослав сказал ему:
— Княжество твое на краю Дикого Поля, степь непрестанно тревожить тебя будет. Защита рубежей — первейшая твоя забота. Даю тебе Ратияра. Так мне спокойнее будет.
Ратияр своим неторопливым шагом прошел через княжой двор в хоромы, здравствуясь со всеми, попадавшимися встреч, воями. Гриди, стоявшие у дверей в княжью светлицу, пропустили его.
— Здравствуй, княже.
— Здравствуй, Ратияр…
— Завтра поутру еду в поле.
— Прознал что?
— Слышу — степь зовет… Надо ехать.
— Выбери себе десяток воев из дружины.
— Я одиночка.
— Знаю, ты всегда ездишь один, но что сможешь даже ты, если встретишь много половцев, один в поле?
— Одиночество дает мне силы.
Пришед домой, Ратияр стал собираться в дорогу: осмотрел оружие и снаряжение, сказал жене, что собрать из еды.
Жена, Милава, исстрадавшись за многие годы, смирилась с тем, что муж постоянно ходит между жизнью и смертью, но сердце каждый раз не хотело отпускать ненаглядного. Милава знала: раз собрался, значит, поедет, не остановить ничем — ни укорами, ни причитаниями, уж все перепробовала за годы совместной жизни. Не оставалось ничего другого, как смириться и простить его за эту тягостную боль расставания и ожидания. Она любила его таким, каков есть, ибо он СУЖЕНЫЙ ее.
Встав утром перед восходом солнца, Ратияр заседлал коня, приладил к седлу дорожные сумы и оружие. Вошел в дом, тихо подошел к спящим детям — дочке двенадцать, сыночку девять лет, — осторожно погладил по волосам, постоял немного над ними и пошел во двор, к коню. Обнял плачущую жену, поцеловал, прижал к груди. Уже сидя в седле, склонился, поцеловал еще, тронул коня, в конце улицы обернулся, помахал рукой и исчез за поворотом. Милава еще долго стояла у калитки, вытирая неостановимые слезы и глядя на пустую улицу, на тот поворот. Потом вернулась к дому, к детям, к нескончаемым делам, чтобы жить без него и ждать. Ждать сколько нужно.
Как сладостно вдыхать аромат степных трав! Прохладный ветер треплет волосы, приятно овевает тело, передавая ощущение полета, безграничной свободы. И манит, зовет туда, где земля сливается с небом, и щемит, тянет в груди от невыразимого чувства.
Ратияр обернулся, —
Уже давно время от времени Ратияр выезжал в поле, всегда один. Даль манила, одиночество звало. Ратияр не убегал от своего одиночества, не искал забвения ни в веселых пирах-гуляниях, ни в хмельном питии. Семья тоже не могла полностью исчерпать глубин его одиночества, которое стало его спутником с детства, а может, даже раньше, еще до рождения. Нежданом звали его родители. Неждан — ребенок, которого не ждали. Молодые родители были настолько поглощены жарким пылом своих чувств, что появление бесчисленных забот, связанных с рождением ребенка, стало для них полной неожиданностью. Только повзрослев, Неждан понял то, что он чувствовал, но не осознавал: ему всегда не хватало родительской ласки и тепла, так он впервые взглянул в лицо своему одиночеству, которое было с ним всегда. Одиночество стало его внутренним миром, его образом жизни.
Ярослав и Всеволод высоко ценили Ратиярову службу. Заботой князя имея все для безбедной жизни, он не стремился к большому обогащению. Вещи не имели для него большой цены, кроме своего повседневного назначения. Семья жила в довольстве. Люди уважали. Завистников не было — никто не завидовал его ратной доле, а потому и не смели завидовать его обеспеченной жизни. Но между собой и людьми Ратияр всегда ощущал незримую грань, которую не мог перейти, сколько ни пытался, и имя ей — одиночество.
Ратияр не бежал одиночества. Он шел навстречу ему. И, подчиняясь зову одиночества, Ратияр ехал в степь. Здесь одиночество становилось всеобъемлющим и… уходило. Оставалось единение. В безграничии степей затихал поток суетных мыслей. Ратияр растворялся в необъятном — его как отдельной частицы бытия не было, он был един со всем окружающим.
Нередко во время своих блужданий Ратияр первым замечал появление врагов у границ переяславщины и предупреждал своих. Все и думали, что он ездит в дозор. С каждым разом Ратияр все больше удалялся в степь. Как-то он сказал Князю Всеволоду: «Половца нужно бить в его логове, идти в самое сердце степи, чтоб и не помышлял он о набеге на Русь, и дорогу к нам забыл».
Проездив в степи три дня, обозревая дали с курганов, Ратияр возвращался домой. Он уже въехал в пределы переяславского княжества. Потянуло вдруг свернуть и посмотреть, что за пригорком, за тем, что слева. Не оценивая своего мимолетного ощущения, Ратияр повернул коня. Хотя чувства не уловили ничего, внуша-ющего опасения, но ум затих и стал восприимчивым и настороженным, как у охотника, стерегущего зверя в засаде.
Не доехав немного до вершины холма, Ратияр хотел было спешиться, чтобы, не выдавая себя возможному врагу, осторожно добраться до вершины и, лежа в траве, посмотреть, что за холмом, но в этот момент увидел, как колыхнулась трава наверху холма и из нее поднялись две головы. Смуглые лица, широкие скулы, раскосые глаза — степняки! Половцы, которые с той же целью поднялись не холм ползком с противоположного склона, только раздвинули высокую траву, как увидели в нескольких шагах ниже по склону едущего прямо на них русского ратника. Они вскочили в панике и во весь опор припустились к своим лошадям, оставленным на склоне. Ратияр пришпорил коня и вылетел на вершину холма.