Один
Шрифт:
Дверь открылась, и вошла Мэй с подносом с кофе, сливками и сахаром. Она поставила его, улыбнулась инспектору и ушла. Джей налил, и тишина стала тяжелой и неуютной. Передавая Баккею его чашку, Джей сказал:
"Джерри, что у тебя на уме? Мы знакомы уже несколько лет, и надо быть слепым, чтобы не заметить, что тебя что-то беспокоит". Он сделал глоток своего кофе и выдержал взгляд полицейского. Отставив чашку, он продолжил: "Я уже говорил тебе, что мы с Эдом были знакомы, и в последний раз я видел его, - он сделал паузу, - думаю, около шести недель назад. Если
Инспектор Херардо продолжал следить за его лицом, как будто наблюдал за сценой, разыгрывающейся на экране телевизора: "Мы знаем, когда была конференция, Джей".
Джей покачал головой: "Нет", - сказал он и поднял указательный палец правой руки: "Нет, я говорю ложь..."
Баккей поднял бровь: "Ложь?"
"Это манера речи, выражение. Я видел Эда совсем недавно. Наверное, неделю или десять дней назад. Он позвонил и спросил, не могли бы мы встретиться для беседы в каком-нибудь баре". Он нахмурился, словно в раздумье: "Скайро", кажется, он назывался, на Калаян-авеню".
"Что он хотел?"
Джей рассмеялся: "Денег! Он знал, что я близок с профессором Карло Пангаланганом, деканом юридического факультета, и хотел, чтобы я потянул за ниточки, чтобы получить для него почетную кафедру на факультете. Я сказал ему, что не могу этого сделать. Я выпил виски, он выпил газированной воды, и мы разошлись в разные стороны".
Инспектор Баккей несколько раз кивнул, затем вздохнул и сел вперед, поставив локти на колени и уставившись в пол.
"Позволь мне рассказать тебе, что у меня на уме, Джей".
"Конечно. Если я могу помочь, знай, я помогу".
Баккей поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с глазами Джея, и улыбнулся: "Что у меня на уме: почему ты мне лжешь?"
Джей нахмурился: "Успокойся, Джерри".
"Где доктор Хэмптон?"
"Понятия не имею".
"Ты привлечешь много нежелательного внимания, Джей. Ты этого не хочешь".
"Будь я проклят, Джерри! Ты мне угрожаешь?"
"Я не угрожаю тебе, Джей. Я предупреждаю тебя как друг".
Джей глубоко вздохнул и откинулся в кресле. Он молился о том, чтобы правильно выбрать время. Он со вздохом выпустил воздух и закрыл глаза.
"Хорошо, Джерри. Я буду откровенен с тобой. Ни для кого не секрет, что война с наркотиками на Филиппинах очень тяжелая. У нас безоружных женщин застреливают на улицах, детей полицейские загоняют в подворотни и убивают, местных чиновников расстреливают в тюрьме без суда и следствия. Независимо от прав и виноватых, для американского академика среднего класса это довольно тяжелые вещи".
Инспектор Баккей покачал головой: "И что?"
"У Эда, - Джей пожал плечами и развел руками, - эмоциональные проблемы. И единственное, как он мне сказал, что он может спать большую часть ночи, - это если он под кайфом. Ему нужна конопля, и он хотел узнать, могу ли я достать ее для него. Я сказал ему, что ни за что. Я не собираюсь подвергать свою семью риску, чтобы достать ему наркотики. Я сказал ему, чтобы он пошел к врачу".
" Ты хочешь
"Нет, Джерри! Я говорю тебе, что у него были проблемы со сном, если он не мог выкурить косяк!".
Инспектор Херардо Баккей положил руки на колени и встал.
"Мой совет тебе, Джей, как другу, - будь очень осторожен с теми, с кем ты общаешься в ближайшие несколько недель. Мы будем наблюдать".
Он ушел, не допив кофе и не попрощавшись. Общение без помощи языка было ясным. Он не мог рассчитывать на то, что дружба инспектора Херардо Баккея вытащит его из горячей воды, если он по неосторожности в нее попадет.
Эта мысль вызвала выброс адреналина в его животе, и он потянулся к телефону. Голос его секретаря сказал: "Да, доктор Хоффстаддер?".
"Мэй, соедините меня с моей женой, хорошо?"
"Сейчас, доктор Хоффстаддер".
Он положил трубку и откинулся в своем огромном кожаном кресле. Небо над листвой над Ромуло-Холлом казалось странно неподвижным. Это напомнило ему тот случай, когда он принимал кислоту в колледже в Нью-Йорке. Тогда у него тоже было ощущение полной неподвижности и безвременья, что время - это вызванная химикатами иллюзия, которая скрывает бесконечность других реальностей, сосуществующих с этой. На этот раз в нем нарастал ужас от того, что некоторые из этих реальностей могут внезапно стать неприкрытыми. Реальность, например, оказаться в филиппинской тюрьме.
Телефон напугал его, и он сел вперед, чтобы поднять трубку.
"У меня ваша жена на первой линии, доктор Хоффстаддер".
"Спасибо, Мэй". Он нажал на первую линию: "Привет, дорогая".
"Джей, все в порядке?"
"Конечно, разве влюбленный муж не может время от времени звонить своей жене, чтобы сказать, что любит ее?"
Она помолчала мгновение, затем: "Я могу вспомнить нескольких моих друзей, которые сказали бы мне, что я сейчас очень подозрительна, и если ты принесешь мне цветы сегодня вечером, я должна с тобой развестись".
"Это для тебя циничные американские жены эмигрантов. Знаешь, на что я падок, Глория?".
Он использовал ее имя намеренно, чтобы привлечь ее внимание к тому факту, что он говорит серьезно. У них был разговор - или, как она называла его, "Разговор" с большой буквы - много лет назад, когда он рассказал ей о двойственном характере своей работы. Время от времени он напоминал ей об этом, чтобы она не останавливалась на достигнутом. Теперь он заметил по ее голосу, что она уловила сигнал.
"Что тебе приглянулось, Джей?"
Он придал своему голосу теплоту, которой не чувствовал: "Помнишь тот милый ресторанчик, который мы открыли несколько месяцев назад в заливе Бакур?"
"Конечно, да, там была отличная еда. Хочешь поехать туда снова? Туда можно доехать".
Он мог слышать напряжение в ее голосе. Она знала, что он ей говорит.
"Полчаса, не больше. Может, поедем туда на выходные? Может быть, мы могли бы остаться там, а вернуться в воскресенье вечером".
"Да, я скажу детям. Они будут в восторге".