Одинокий всадник
Шрифт:
Сначала были какие-то звуки, будто где-то совсем близко ударяли в бубен. Шум нарастал. И кажется, прямо из этого шума проступили вдруг сверкающие глаза куланов. Они мчались куда-то, грохоча непривычно большими копытами, перепрыгивали друг через друга, метались в страхе. Потом в отдалении, но будто совсем рядом, появились огромные прозрачные фигуры великанов. Фигуры эти колебались, меняли свои очертания... К чему все это?
Он так задумался, что чуть было не растянулся на земле, споткнувшись о какую-то корягу. Шепотом выругался. Постоял, чувствуя, как голову вновь заволакивает дрема. Встряхнулся: да что это со мной! Несколько мгновений до боли тер глаза, будто
«Думай о том, где ты и зачем ты здесь, — приказал он себе. — Кулбатыр — серьезный враг. Как волк может подкрасться и перерезать всех».
Эта мысль заставила его подобраться. Неслышно ступая, он опять пошел туда, где спали товарищи, потом вернулся к лошадям и снова поднялся на взгорок. И уже ни разу не позволил посторонним мыслям отвлечь себя. Он никогда лицом к лицу не сталкивался с Кулбатыром, даже издали видеть не приходилось. И все-таки он, казалось, очень хорошо знал его. По многочисленным рассказам легко можно было представить себе огромного, до отчаянности смелого и жестокого человека.
Рисуя в воображении портрет Кулбатыра, Киикбай будто нарочно отбрасывал все, что могло быть притягательным в нем. И чем больше он сейчас думал о Кулбатыре, тем настороженней становился. Ему помимо воли казалось: бандит где-то рядом, вот-вот подкрадется и набросится, а он, Киикбай, даже крикнуть не успеет. И пальцы, подрагивая, все крепче и крепче сжимали ремень дробовика.
Но проходило время, и парню делалось стыдно: так поддаваться страху! Он с обидой на себя отгонял тревожные мысли и пытался спокойно рассуждать о том, что произошло накануне.
«Почему Кулбатыр столь жесток и безжалостен? — спрашивал себя Киикбай. — Ведь и Ураз, и Алдаберген были, в общем, хорошими людьми. Если не считать некоторых дурацких выходок Шанау, он тоже неплохой человек. Зачем же стрелял в них Кулбатыр? Или, может, здесь какая-то личная месть? Может, в прошлом между ними была такая вражда, о которой и сегодня они не в силах забыть?»
Киикбай слышал позавчера разговоры возле юрты Алдабергена. Раздираемые любопытством, они с Куспаном переходили от одной группы людей к другой, рассчитывая узнать от аксакалов что-то неожиданное. Порой сами вставляли словцо, направляя разговор в нужную им сторону. Но ничего такого, что открыло бы Кулбатыра как-то по-особенному, разведать так и не удалось.
Уполномоченные, собравшие активистов, сказали, что Кулбатыр — классовый враг. Только... к какому же классу он принадлежит! Если бедняк, почему же нападает на таких же бедняков, как сам? Но ведь и баем его не назовешь, всего-то богатства: конь под ним... Кто же он на самом деле?
Эти наивные мысли занимали его до самого рассвета.
Забрезжившее утро застало его на песчаном холме неподалеку от оврага, где спали товарищи. Он всматривался в начинающее бледнеть небо, с восторгом наблюдал, как, меняя краски, расцветает восток, как, постепенно вытесняя все остальные цвета, горизонт становится темно-красным, как, рассеивая и эту красноту, выкатывается, наконец, сияющий огромный шар солнца.
Отчего-то вздохнув, он вскочил на ноги и двинулся к оврагу.
Старшие уже поднялись. Салык проверял оружие, а Шанау и Баймагамбет будили молодых. Потом вместе отправились к ручью умываться.
Завтрак был коротким. Вчера, собираясь в дорогу, каждый захватил с собой по бурдюку айрана, по мешочку тары [11] , по нескольку пригоршней
11
Тара — жареное просо.
Карагандыкумы, куда вступил отряд, простиралась верст на сто пятьдесят в длину и на тридцать — сорок в ширину. Пустыня встретила преследователей огромными барханами, под каждым из которых мог быть похоронен целый аул вместе с кибитками, а впадины были так глубоки и обширны, что здесь мог спрятаться не только одинокий всадник, но и целое войско. Разве можно было сравнить эти пески с аккумовскими? Там, считай, просто ветряной свей, поросший корявыми кустарниками. Дикая величественность Карагандыкумов вызывала оторопь. Одно тут хорошо: песок лежал так плотно, что почти по самому краю гребней можно взобраться на любую вершину — копыта лошадей вязли неглубоко.
Салык повел своих спутников на самый большой бархан, который только можно было усмотреть вблизи. С вершины его открылась захватывающая панорама: бесконечные желто-коричневые песчаные волны уходили далеко-далеко, к еле видимым белесым облакам на горизонте.
Карагандыкумы — настоящая пустыня. Редко-редко лежит она вот так, неподвижно, будто застывшая навек. Но стоит подуть настоящему ветру, как зашуршит, завьется песок, и вмиг все потонет в желтом мраке.
В лощинах между хребтами невысоких сопок, изрезавших пустыню, нередко можно встретить острец и джузгунь, бургень и верблюжью колючку, но больше всего караганника и арчи, их, кажется, не может ни выжечь испепеляющее солнце, ни истребить секущая песком буря. Редко-редко попадаются полузанесенные песком кривоватые березки или крохотные левадки низкорослых тополей, и зеленая листва их радует глаз.
Самые молодые в отряде с восторгом взирали на открывшийся им фантастический пейзаж.
Прибывшие из Каратюбе милиционеры не раз бывали в этих местах, поэтому их так не волновала картина, которая заворожила молодежь. Напротив, смотрели на нее с грустью. Однако из всех, кто стоял сейчас на вершине бархана, лишь бывалый Салык знал пустыню так хорошо, как свой аул, изъездил ее вдоль и поперек.
— Я слыхал, что где-то посредине Карагандыкумов есть озеро, — сказал Сагынгали, поглаживая поросший редкой щетиной подбородок. — Загадочное. Так, кажется, называется. Никто не знает, откуда там вода взялась и почему ее до сих пор не засыпало песками.
— Я тоже помню, — откликнулся второй милиционер, Абдулла, — говорили про это озеро. Вокруг, говорят, просто дебри камышовые. И волков там, и кабанов — видимо-невидимо. И рыбы в озере хоть ведром черпай. Это, я думаю, какой-то из рукавов Калдыгайты пробирается под песками, а там выныривает наружу.
Юный Куспан не стерпел и тоже ввязался в разговор. Указывая ружьем куда-то на север, он произнес, стараясь говорить весомо:
— Калдыгайты тут ни при чем. Вон там, — потыкал он стволом в пространство, — роща, даже настоящий лес. Сосновым называется. В этом лесу берет начало речка Кзылшан, а потом пропадает в песках. Вот и утверждают, что благодаря этой речке возникло озеро.