Одна ночь

Куусберг Пауль Аугустович

Хотя от острого собачьего запаха всех воротило, картошку тем не менее ели с аппетитом. Другой еды не было. По крайней мере у них. Несколько дней они подтягивали животы на берегу Ладоги, питанием там никто их не обеспечивал, всяк довольствовался тем, что у кого оставалось про запас в рюкзаке или в уголку чемодана. У большинства вообще ничего не было, разве что какой-нибудь кусочек сахару, тоненькая плиточка шоколада или конфетка. У предусмотрительных людей, которые прихватили с собой резиновые камеры, сахар и мыло, у таких нашлась даже великолепная, таллинского производства, сухая копченая колбаса, у тех был сыр, хлеб и другая снедь, но, увы, в их компании предусмотрительным человеком никто назвать себя не мог. Все они верой и правдой служили новой власти и меньше всего думали о себе. Юлиус Сярг не без оснований именовал их фанатиками, верующими и детьми. Навряд ли он и сам был другим. Так думал тогда Хельмут Валгепеа. Он и сейчас не собирался отступать. Возился с лямками рюкзака - подтянул их и сказал:

– У той картошки никакой беды не было, только и всего что по-малому на двор гоняла. Ешь и бегаешь, похлеще, чем от пива. Если вприкуску с мясом и

хлебом, то ничего, но если одну пустую картошку - тогда и погонит.

– Много ли в картофелине, кроме воды, чего другого? Наперстка крахмала не наберется, - заметил Юлиус Сярг.

– В клубне картофеля содержится семьдесят пять процентов воды и двадцать пять процентов сухого вещества. В сухом веществе один и одна десятая процента золы, два и одна десятая процента протеина, ноль и одна десятая процента жиров, - да., да, не удивляйтесь, в картофеле содержатся также жиры, все остальное сухое вещество - крахмал, - уточнил Альберт Койт, который наконец-то освободился от настроений, охвативших его в Шлиссельбурге.

Даже Юлиус Сярг отдал ему должное:

– Чешет как по писаному.

Еще в Колтушах, в здании Павловского института, он удивлялся образованности Койта. Там Койт говорил:

– Павлов Иван Петрович, тысяча восемьсот сорок девятого года рождения, прожил восемьдесят шесть лет и умер в тысяча девятьсот тридцать шестом году. В тысяча девятьсот четвертом году ему за открытия, обога-тив.шие физиологию, дали Нобелевскую премию, самую почетную в мире премию, присуждаемую ученым, писателям и людям, которые много сделали для мира. Павлова избрали доктором многих зарубежных университетов, был доктором Кембриджского и Эдинбургского университетов и членом Лондонского королевского общества. (Тут Юлиус Сярг вмешался и сказал, что он знает о Павлове только то, что старик был верующим, до самой смерти ходил в церковь, до последних дней своих играл в городки и был точным человеком.) Павлов создал учение об условных рефлексах. Рефлексы бывают двух видов: безусловные, данные от рождения, и условные, которые возникают в результате жизненного опыта. Академик Павлов и его помощники провели над собаками тысячи опытов (реплика Юлиуса Сярга: "Вспомнил: он собак резал"), которыми он научно подтвердил возникновение и функционирование условных рефлексов. Павлов дал научное обоснование сна и гипноза. Во время сна утихает или находится в процессе торможения, если так можно выразиться, нервное хозяйство коры больших полушарий. Правда, те нервы, которые регулируют работу внутренних органов и кровообращения, продолжают деятельность и находятся в возбужденном состоянии. Между прочим, друзья, если у человека процессы возбуждения и торможения уравновешены, то это хорошо, - значит, мы имеем дело с владеющим собой, здоровым человеком. Стоит ослабнуть процессу торможения - и возникают серьезные нарушения нервной системы, появляются неврозы и даже душевное расстройство.

Койт детально поведал еще об опытах Павлова, и Юлиус Сярг внимательно, до конца выслушал его.

– Картошка - все равно что человек, в основном это вода, - сказал Валгепеа. Он остановился, повернулся спиной к ветру и решил помочиться. Его примеру последовали также Сярг и Койт. Женщины были далеко впереди, снегопад скрывал их.

И тут Юлиус Сярг заржал:

– Вы слышали этот анекдот? Собрался еврей перейти границу. Уже вошел в пограничную зону и тут видит, что идет пограничник. Быстренько спустил штаны, словно по-большому собрался. Пограничник подходит и недоуменно спрашивает, что он тут в запретной зоне делает. Еврей поднимается, поправляет штаны и отвечает, что беда погнала. Пограничник засмеялся, указал пальцем на кучу и говорит: "Так ведь это собачье дерьмо!" Еврей быстро в ответ: "Ай-вай, высокий начальник, а жизнь-то какая..."

– Знакомая байка, я уже слышал, - сказал Валгепеа.
– Только вместо еврея был воришка, а вместо пограничника - милиционер.

Юлиус Сярг удивился:

– Милиционер?

– Да, милиционер.

– С милиционером это еще лучше, - заявил Сярг и опять захохотал.

Смеялся и Койт. Он подгребал ногой снег. Сяргу казалось, что Койт пижонит, снег все равно все прикроет.

Валгепеа стал снова опускать лямки рюкзака.

По мнению Альберта Койта, Валгепеа напрасно возился с лямками. У всех других вещи лежали на дровнях, один он тащил свое добро на загорбке. Или барахло* у него стеклянное, что боится расколоть? Ну что там у него в рюкзаке: смена белья, кое-какая одежонка, носки с полотенцем, как у каждого из них. Сахара, масла и мыла у него нет. Лишь та малость, что свалилась им, как дар небесный, тогда в Паша-Перевозе. Да если и хранит там какую-нибудь дорогую для души памятную вещичку, то что с ней станется, положи он аккуратно рюкзак рядом с чужими чемоданами и рюкзаками. Ровным счетом ничего. В конце концов, человек обязан освобождаться от собственничества. Останется рабом вещей - и не сможет никогда обрести крылья. Такому ни социализма, ни коммунизма не требуется. Кто дожидается от коммунизма лишь сытной еды и красивых нарядов, у того ноги еще опутаны веревками капитализма.

Коммунизм Койт представлял себе обществом, где никто не пребывает в плену узких личных интересов, где у всех на переднем плане интересы человечества. И все это не под влиянием агитации, а органическая потребность, само собой разумеющееся. Койт был твердо убежден, что если средства производства станут общественной собственностью, то это создаст и необходимые предпосылки для преобразования человека. Наибольшим злом, которое в условиях частного предпринимательства все росло и крепло, он считал эгоизм; все плохое берет свое начало в эгоизме. Либо коммунизм одолеет эгоизм, либо общество никогда, не сможет подняться выше собственнических интересов. Для Койта коммунизм - это прежде всего духовное содержание, отношение к жизни, новый жизненный уклад, новый, свободный от эгоизма человек.

В ту снежную ночь Альберт Койт еще не знал, что в последующие

годы он начнет много думать о будущем революции и судьбе коммунизма, и проблемы, казавшиеся вначале такими ясными, станут все более сложными. Тогда он даже и представить себе не мот, что, будучи ученым, заговорит о принципах материальной заинтересованности, не освободившись при этом от боязни, что материальная заинтересованность возродит частнособственнические инстинкты и культ вещей. Тогда он уже начнет понимать, что труднее всего преобразить сознание человека; порой его даже начнет охватывать страх, и он станет мучиться пессимистическими мыслями. Втайне, про себя, о своих сомнениях он никому не скажет, с годами будет все более недоверчивым. К тому времени он уже успокоится и не полезет по всякому поводу в словесные баталии, но иногда в минуты раздумий начнет жалеть об утрате своего запальчивого задора. У того, кто хочет изменить мир, должна быть твердая вера, и Койт однажды спросит себя: неужели вера у него ослабела или убавилось желание преобразовать мир? Он не сможет ответить на подобные вопросы и порадуется тому малому, что сохранилось от молодости, - стремлению критически осмысливать собственные поступки. В своих приговорах себе и другим он будет уже терпимее и пожалеет об этом. Ему хотелось бы остаться таким же бескомпромиссным, как раньше, и порой его будет охватывать грусть, что времена изменились, да и он сам изменился. В 1969 году Валгепеа, которого Койт с прежней запальчивостью обвинит в том, что он прислужничает проникающему из потребительского общества культу вещей, сразит его заявлением, что человек прежде должен стать обладателем вещей, а пока он им не стал, то и не сможет освободиться от страсти приобретательства. Новый человек не родится на основе бедности и нищеты, а возникает на основе достатка. К изобилию мы лишь приближаемся, и когда однажды придем к нему, тогда и посмотрим, что делать дальше. "Развитие происходит через отрицание отрицания, не забывай этого, философ". Именно так в будущем станет выговаривать Койту Валгепеа.

Но в ту снежную ночь Койту не давал покоя Валгепеа, вернее, его заплечный мешок. Койт думал и рассуждал, философствовал и мечтал - все это вперемежку.

Его больно задевало, когда он замечал у своих единомышленников жадность, угодничество, стремление что-то урвать для себя, занять лучшие позиции, сделать, карьеру, подсидеть и проявить другие человеческие пороки, низость и алчность. Сам он старался быть выше этого. Не всегда это ему удавалось, но у него хватало честности и смелости критически оценивать свои поступки. Две велосипедные камеры до сих пор терзали его душу. Когда Маркус и Сярг язвили тех, кто на борту ледокола "Суур Тылль" ни с того ни с сего обретал двойные габариты, - а делали они это частенько, - Кой-ту казалось, что смеются над ним. Он не мог подхихикивать им: во-первых, при плохой игре чертовски трудно делать хорошую мину, а во-вторых, коммунист и не смеет так поступить. Койта не столько тревожили трудности, которые им пришлось претерпеть. Голод он переносил хорошо и высыпался на жесткой постели, не пугала его и долгая дорога, худое тело егр оказалось на зависть выносливым. После прибытия в Ленинград исчезло и чувство опасности, которое в последние таллинские дни, и особенно на море, невольно закрадывалось в душу. Мгновенное исчезновение миноносца под водой породило страх, еще больше он испугался, когда следил за миной, рожки которой отчетливо виднелись в волнах. В Ленинграде он почему-то больше не боялся, хотя немцы подступили и к этому городу. Доказывая в спорах с Сяргом, что немцы никогда не завладеют колыбелью -революции, он верил своим словам, и в победе Койт был твердо убежден. Ему представлялось совершенно невозможным, чтобы фашизму удалось повернуть ход истории. Юлиус Сярг называл его верующим, и это нисколько не задевало Койта: человеку, который не убежден в победе коммунизма, не место в партии. Его даже не столько заботил ход войны, как тревожили явления, которые он вдруг обнаружил в поведении весьма сознательных людей. Пробковые пояса и автомобильные камеры под одеждой известных всем деятелей, в том числе и его две велосипедные камеры, набитый сахаром чемодан, раздавленный пакет экспортного масла, паника в Шлиссельбурге, брошенная печать, слова ответственных товарищей о том, что коммунисты не должны впадать в панику (а сами бегут вместе со своими друзьями), - все это угнетало Койта.

Совершенно не выносил он и Сярга. В первые же дни между ними возник спор, и они наговорили друг другу резкостей. По мнению Койта, Сярг видел все в черных красках. Любимым выражением милиционера было: "рыба начинает гнить с головы", и он всегда им козырял. Он не давал втянуть себя в полемику общего характера, а бил собранными на улице фактами. "Собранные на улице факты" - было определение Альберта Койта, которое он считал метким, но, находясь с глазу на глаз с этими "уличными фактами", оказывался большей частью в затруднении. Койт чувствовал себя куда тверже в области абстрактных рассуждений, однако с милиционером спорить в привычной манере неудавалось, тот. поднимал его философствования на смех, презрительно называя их книжной премудростью. Юлиус Сярг казался Койту случайным попутчиком, который теперь, в критические дни, сожалеет в душе, что связал свою судьбу с советской властью. Чего стоят его анекдоты. Чувство юмора у Койта, начитанного, обладавшего абсолютной памятью, было не очень-то развито.

– Странно, что ты пошел с нами, - услышал Альберт Койт над своим ухом рокочущий бас Сярга.
– Тебе надо было пристать к финансистам. Они наверняка добудут машину. Мелания сторожила бы твой сон и... Не пришлось бы месить в темноте снег. Вы что, рассорились?

Койт оцепенел.

– Меня просто завидки брали, - продолжал Юлиус с наигранным участием.
– Спали в обнимку, ну прямо два голубка. Баба пышная, а? Сам худоба, как молока салачья, выбрал себе тушу...

Койт крепился изо всех сил. "Молчи, молчи, молчи!- внушал он себе. Не подавай виду, не подавай виду, не подавай виду.
– Он вскинул голову, чтобы снежинки падали на лицо и остужали.
– Спокойствие, спокойствие, спокойствие".