Одна ночь

Куусберг Пауль Аугустович

Все еще плачет. Ох ты горюшко горькое. Хороший, видно, был человек, по плохому так долго не изводятся. И caмa, бедняжка, все равно что бездомная. Сегодня спит на полу у одних, завтра у других в сенях приткнется. Конюх Федор дал понять, чтобы с каждого по червонцу взяла. Сатана бы его побрал, жадюгу такого, отродье волчье.

А вдруг дите у бедняжки под сердцем? Хотя нет, видно было бы, должно бы на пятом или седьмом месяце. Сколько этой боли и горя, которые теперь созданье человеческое сносить обязано? Особо женщины, матери, жены и невесты. Облегчи им душу, царица небесная, пошли на голову антихриста снег и нагони на него стужу, всели сынам и мужикам нашим десятикратную силу, чтобы смогли они одолеть ворога.

Глафира Феоктистовна обняла Дагмар за плечи и прижала к себе. Из глаз Дагмар хлынули слезы, она всхлипывала, как малый ребенок. Повлажнели в глубоких морщинах глаза и у Глафиры Феоктистовны, хотя и была она очень старой и многое на веку своем повидала.

Альберт Койт и Хельмут

Валгепеа шагали рядом. Время от времени Валгепеа встряхивал рюкзак и подтягивал ремни, удивляясь про себя, как это он не находит своей котомке удобного места и ре\:ням нужной длины. То подтягивает слишком высоко, на самые лопатки, то опускает так, что рюкзак бьет по заду и ремни натирают под мышками. Возись тут с ним, как потаскуха с ребенком. Мог бы и в самом деле на дровни положить, что с этими папиросами станется. Пристроить хорошенько на узлы, поверх чемоданов, и не сомнутся. Глупо, конечно, если от папирос останется труха, страшно глупо. Ладно, посмотрим в следующий раз, а сейчас не годится. Подумают, что силы кончились и дух вон. Надо иметь упорство и упрямство. Говорят, упрямство от бога и главная особенность эстонцев. Ерунда. Упрямые есть у каждого народа. Без упрямства люди бы до сих пор жили на деревьях. Любопытство с упрямством и двигают прогресс.

Хельмут Валгепеа знал точно, что у него осталось двадцать семь пачек "Ориента" и десять "Манона". "Манонов" он пока не трогал. "Ориента" вначале было тридцать. Последний раз он пересчитал пачки в "Асто-рии", когда Маркус пошел на свидание к Эдит. Сам Валгепеа курил "Ахто", тогда они еще были. Курильщиком настоящим он не слыл, мог и без курева обходиться. Выдавались дни, когда ни одной папироски не выкуривал. В компании, особенно за вином, дымил больше. А на улице, на свежем воздухе, желания сосать папиросу не появлялось. Валгепеа считал себя невосприимчивым к никотину. Он вообще не втягивал дыма в легкие, просто попыхивал - мол, так курят сигары.

Початую пачку "Ориента" Валгепеа отдал Сяргу. И теперь жалел об этом. Тому один черт, "Ориент" или труха какая. Сярг не знает удержу, а человек та же автомашина, без исправных тормозов далеко не уедешь.

Или, как Койт говорил, по Павлову, - чтобы возбуждение и торможение находились в равновесии. О том, что выудил из рюкзака пачку "Ориента", Валгепеа не жалел. Когда шарил, под руку почему-то все попадались "Маноны", хотя их было в три раза меньше. Рюкзак приходилось держать так, чтобы внутрь не попал снег, и искать было трудно. "Манонов" доставать ему не хотелось, все десять пачек должны были в целости и сохранности добраться до Урала. "Маноны" были по размеру чуть меньше и словно бы круглей, у "Ориента" - пачка побольше и углы острее. Но спутников своих он должен был угостить папиросами, и такими, чтобы удивить и отвлечь. "Ориент" заменял тормоза. Не то хоть в драку влезай. А кого ты тут станешь защищать и кого бить, все свои ребята. Будто птенцы бесперые, у кого и разума-то полного нет. Раскраснелись, кулаки наготове, и было бы из-за чего. Сярг все равно что бык перед красной тряпкой. И Койт, как шавка, готов всякую секунду за пятки цапнуть. В споре нельзя взвинчивать себя до потери сознания. Валгепеа не жалел, что вытащил из рюкзака папиросы, "Ориент" сработал превосходно, пожалел лишь, что оставил пачку у Сярга. К утру их в помине не будет, а у него хватило бы на весь завтрашний день. Дошли до места - получай по одной; перед тем как двинуться дальше - снова каждому папироска, остальные вечером перед сном. Надо думать, что больше по ночам они маршировать не станут, только зря изводишься. Трижды шесть - восемнадцать, ровно на три закура. Всякое дело надо продумывать - сломя голову к цели не придешь.

Во время споров между Сяргом и Койтом, в которые зачастую бывали втянуты все, кроме Дагмар, у Валгепеа иногда появлялось чувство, что они похожи на изуверов: каждый считает справедливым лишь собственное понимание Отца, Сына и Святого духа и искупления святого таинства и церковных обрядов и объявляет еретиком другого, который в чем-то, пусть даже в самой малости, мыслит иначе. Мало ли католики и протестанты колошматили друг друга, войны и размолвки между христианами унесли тысячи жизней. Жуткая вещь фанатизм, он ослепляет человека; у коммунистов должны быть зоркие и ясные глаза, чтобы не походить на тех верующих, кто отрицает то, что каждый нормальный человек может рукой пощупать, И Валгепеа высказал вслух эту мысль, за которую его как следует пробрали. Чего и следовало ожидать.

Валгепеа оставил Койта наедине со своими мыслями, Хельмуту казалось, что сей ученый муж внутри все еще кипит. После того как они снова тронулись в путь, Койт пытался пошутить над ним. Мол, теперь ему ясно, какую ценность кое-кто на спине тащит, - если нагрузиться маслом или мылом, можно так и горб нарастить, а папиросы, они легкие, да и в цене с каждым днем поднимаются. Допытывался Койт и о том, сколько пачек "Ориента" осталось, и не поверил, что двадцать семь. Мог поверить в сто и в двести, даже в двадцать и тридцать, точное же количество обычно вызывает подозрение.

Валгепеа потому и назвал точную цифру, чтобы Койт не поверил и никто не узнал про его табачные запасы. Про "Маноны" Валгепеа вообще не заикнулся. По той же причине. Лучше всего, если решат, что пустил по кругу единственную пачку, - может, оставят в покое. Только вряд ли. Теперь станут клянчить. В деревенских лавках курева нет, за махорку и папиросы запрашивают все дороже. За деньги и не отдают. Его же "Ориенты" и "Маноны" должны добраться до Урала, до конечного пункта. Вот тогда он и пустит их в раскур, сам будет дымить и друзьям даст, пока не выкурят все - и шут с ними. Но две пачки вернутся в Эстонию, даже если придется полжизни таскать их с собой. Причуда, конечно, только должна же быть у человека чудинка, не то он превратится в машину. Таскать их будет не так уж трудно, две пачки места не занимают, только вернутся ли они сами обратно? Кто знает, что ждет их впереди. И чем они станут заниматься в Челябинске или еще где. Разве что Яннус, у которого голова забита планами создания центра республиканских профсоюзов. Яннус организатор до мозга костей, он еще в Ленинграде сумел склонить на свою сторону Каротам-ма. И он, конечно, наладит работу оргкомитета, только оставят ли в покое таких молодых, как Яннус, Койт и сам он? Фронт пожирает людей, словно солому, рано или поздно всякого, кто в силах держать винтовку, отправят туда. По совести, так папиросы свои он должен сберечь до отправки на фронт. Чтобы оставалось что-нибудь эстонское, кроме бритвы и брючного ремня, нечто священное.

Странно, что в Ленинграде так мало знали о судьбе мобилизованных. Маркус не нашел следов брата, хотя ходил в военный комиссариат и обращался к разным официальным лицам. Ему говорили про учебные лагеря и трудовые батальоны, попробуй докопаться, как оно там на самом деле. Эстонец, конечно, трудолюбив, а работать нужно и в военное время, но тогда людей следует распределять по специальностям. Если же согнать всех в одну кучу токарей и слесарей, шоферов, сварщиков, пекарей, гончаров и землепашцев, то они превратятся в обычных разнорабочих, годных лишь ковырять лопатой. Эстонцев всегда считали хорошими солдатами, эстонские красные полки били Колчака и Врангеля, и сейчас эстонцу следовало дать в руки винтовку и послать против фашистов. С немцами каждый эстонец будет биться как полагается. Валгепеа никак не мог взять в толк, почему мобилизованные эстонцы не сражаются на фронте. Или сражаются, только в Ленинграде об этом не знают?

Встречные машины перемесили снег. Три тяжелых грузовика, - значит, дорога все же не ведет в тартарары. Боцман не из тех, кто прет наобум. Сярг горячится как мальчишка. Снега здорово накидало - скоро до полколена достанет. Ничего удивительного, уже четвертый час подряд валит.

Высокий ельник, прекрасный строевой лес. В России лесов полным-полно. Эстония половину лесов вывезла в Англию. Масло, бекон и лес были главными статьями экспорта. И целлюлоза, а целлюлоза - то же дерево.

Койт забил себе голову думами, идет, словно язык проглотил. Ходок он что надо, куда крепче Яннуса, который опять отстал, хотя и машет руками, словно ветряная мельница крыльями. Яннус в армию не годится, из Койта же вышел бы хороший батальонный или полковой писарь. Хулить писарскую должность в армии нечего, штабной писарь в полку, может, и поважнее пехотного офицера в роте. Дали бы выбирать, подался бы в артиллерию: пушки и лошади, служба вроде знакомая.

В армии Валгепеа служил на зенитной батарее.

Потом начал думать о том, кто из них вернется в Эстонию. Чудно, конечно, переть на восток, все дальше и дальше от Эстонии, и мечтать при этом о возвращении. Если немцы сегодня-завтра не возьмут Москву и Ленинград, то им уже никогда этих городов не видать.

Паршивее всего, если война завершится так, что Эстония снова окажется буферным государством. Тогда и не возвращайся, лучше сразу оставайся в России, как остались там в свое время бойцы из красных полков.

Левый ремень режет плечо, - дрянной рюкзак, больше ничего. Или сам никудышный, не умеет рюкзак носить. Скоро надо бы сделать новый перекур.

По первопутку хорошо бы поохотиться. На свежем снегу легко находить следы. Читай, как по книге.

Валгепеа хотел что-то сказать Койту - сколько можно идти молчком, - но передумал. Пускай еще сам с собой поразмыслит. Может, в том и беда наша, что слишком мало остаемся наедине со своими мыслями, Без конца решаем мировые проблемы.

Альберт Койт и впрямь старался разобраться в себе. В своих мыслях Сярга он вообще не клял. С ним у него были ясные счеты. Как только снова заживут нормальной жизнью, поставит перед партийными органами вопрос о Сярге. Коммунист даже в самые критические моменты должен оставаться коммунистом. Разумеется, если он вообще коммунист. Критическое обстоятельство - это лакмусовая бумага, которая проявляет сущность человека: имеем мы дело с убежденным марксистом или с конъюнктурщиком. Лишь классово чуждый элемент, закоснелый враг или обманувшийся карьерист может говорить, что "рыба загнивает с головы". Он, Койт, потребует, чтобы все сказали перед партийным судом, что они думают о Юлиусе Сярге. И Яннус, и Маркус, боцман Адам, умудренная жизнью Мария Тих-ник и центрист Валгепеа. Дагмар Пальм не в счет, она беспартийная.