Однажды
Шрифт:
Когда Линзей рассказал Ивану Васильевичу, что в смерти царицы повинен яд, царь не сильно удивился. Где-то в глубине души он догадывался, что протопоп способен на убийство.
Поначалу Иван отправил Сильвестра в Соловецкий монастырь, затем перевел в Кирилло-Белозерский, а закончил протопоп жизнь в северных монастырях.
Об авторе:
Сергей Александрович Гончаров родился 18 марта 1987 года в Ростове-на-Дону.
Закончил электротехнический колледж и Литературный институт им. А. М. Горького.
Работал: разносчиком
Рассказы публиковались в журналах: «Полдень XXI век», «Юность», «Знание-сила. Фантастика», «Урал» и других периодических изданиях.
Автор восьми романов в жанре социальной фантастики.
Роман «Сихирти» вошёл в финал премии «Писатель XXI века».
Ведёт блог в ВК «Новинки литературы»: https://vk.com/novinki_literatury
Сайт писателя: http://goncharovsergey.ru
Ида Мартин
Сердце обезьяны
Задание:
В тихом и спокойном Дорсете какой-то русский учёный пытался доказать Чарльзу Дарвину, что люди произошли от обезьяны, а русские – от медведя.
Когда мы приковываем наше внимание к одной какой-либо форме, то лишаемся важных доводов, зависящих от природы… 1
1
Дарвин Ч. Избранные письма. М.,1950.
Я почти ничего не помню о своем детстве, которое проходило довольно легко и беспечно, под пристальным вниманием отца. Он был вынужден заботиться обо всех своих шестерых детях без посторонней помощи. Наша мать, Сюзанна, в девичестве Уэджвуд, умерла, когда мне было всего восемь. У меня остались лишь смутные воспоминания о высокой деревянной кровати, в которой она провела последние дни, и черном бархатном платье, неизменно висевшем на дверце темного шкафа. От этого мне всегда казалось, будто мама вот-вот собирается подняться с кровати и принарядиться.
Из окутанного туманом далекого прошлого, передо мной совершенно отчетливо предстает, пожалуй, только образ отца – высокого и весьма тучного человека, рост которого составлял не менее шести футов и двух дюймов. Он был самым крупным мужчиной из тех, кого я когда-либо знал. Мой родитель – добрейшей души и чистой совести человек, пользовался большим успехом как врач, хотя и не выносил вида крови.
Учеба в школе мне давалась с трудом, и я предпочитал уединенные прогулки в окрестностях Шрусбери, позволявшие мне предаваться размышлениям и созерцать природу, которая казалась бесконечно удивительной и много более познавательной, нежели школьные дисциплины. Как-то раз, отец с неприсущей ему строгостью заметил: «Ты ни о чем не думаешь, кроме охоты, собак и ловли крыс; ты опозоришь себя и всю нашу семью!». Но даже столь серьёзное порицание не могло удержать меня от неосознанного стремления постичь величие окружающего мира.
Однако, одно событие детства, о котором я многие годы предпочитал не вспоминать, всё же на удивление прочно запечатлелось в моей памяти.
В тот день, мы с отцом и моим братом Эразмом, гостили в поместье Уэджвуд в Дорсете, принадлежавшем Элен Уэджвуд – незамужней кузине моего знаменитого деда Джозая Уэджвуда 2 .
2
Джозайя Уэджвуд (Josiah Wedgwood; 1730—1795) – английский художник-керамист и дизайнер, самый знаменитый мастер декоративно-прикладного искусства своего времени, один из зачинателей промышленного дизайна.
Места вокруг поместья были изумительные: живописные поросшие кустарником холмы, сочные поля и густые леса, простирающиеся так далеко, что глаз не мог охватить их целиком.
Представляя разнообразие птиц, гнездящихся в кронах раскидистых тополей и дубов, красоту обитающих в цветущих лугах бабочек, обилие рыбы в маленьких озерцах, я чувствовал восторженное предвкушение.
На следующий день после нашего приезда, я проснулся так рано, что в первый момент принял утро за вечер и лежал, прислушиваясь. Дом был совсем тих, и я понял, что близится новый день, потому что такая нерушимая тишина бывает только перед рассветом. И в самом деле, совсем скоро легкое розовое свечение наполнило комнату. Тихонько поднявшись, чтобы не разбудить Эразма, я сунул ноги в войлочные туфли и выглянул в окно. Предрассветная синева постепенно рассеивалась, и сквозь неё осторожно проступили: буковая аллея, отделявшая сад от лужайки, арки, увитые колючими плетьми роз, старый каштан, на котором круглый год хозяйничали белки, и тонкий шпиль деревянной часовенки.
Стараясь двигаться бесшумно, я наспех натянул плотные вельветовые штаны, накинул куртку и выскользнул из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь. Желание выбраться поскорее наружу так увлекло меня, что, сбегая по лестнице со второго этажа, я не заметил Марии – кухарки мисс Уэджвуд, вышедшей из кухни на звук моих шагов.
– Мистер Чарли! – воскликнула она удивленно, – Не могу поверить, что вы поднялись в такую рань.
– Доброе утро, – собираясь покинуть дом незамеченным, я был слегка смущен. – Хочу немного прогуляться до завтрака.
– Без чашки шоколада я никуда вас не выпущу. Доктор Дарвин будет очень недоволен, если узнает, что вы так не бережете свой желудок.
Мысль о горячем шоколаде пробудила во мне лёгкое чувство голода, и я без особого сопротивления согласился. Мария усадила меня на кухне, где уже завтракал Моррис, садовник мисс Уэджвуд.
Мария и Моррис были мужем и женой и работали в доме Уэджвудов более двадцати лет. Меня всегда удивляло, что внешне они сильно походили друг на друга, точно состояли в кровном родстве. Хотя на самом деле, я слышал, что родители Морриса выходцы из Голландии, а многодетная семья Марии едва сводит концы с концами в Уэльсе. И, тем не менее, в их лицах было очень много общего: круглые внимательные глаза, оттенка болотной травы, аккуратно уложенные пшеничные волосы, неизменный румянец на щеках.
«Должно быть, когда-то давным-давно их предки жили на одной земле, – думал я. – Иначе, каким образом в разных уголках Европы могли родиться дети со столь схожими внешними признаками?»
– И куда же вы планируете направиться, мистер Чарли? – поинтересовался Моррис, аппетитно уплетая овсяную кашу.
– Пока ещё точно не знаю, – ответил я честно. – Меня привлекает всё: и сад, и лес, и озёра. Я хотел бы осмотреться, ведь последний раз мы гостили здесь три года назад, после смерти мамы, и я уже многое подзабыл.