Одно солнце на всех
Шрифт:
– Неужели тебе не нравится вообще ничего? – вопрошала она патетически, – Ну так ведь не может быть!?
– Почему же, – отвечала Люся со своей неизменной, в полном соответствии со своим именем милой улыбкой, – мне нравятся многие вещи: музыка, кино, рисование, ландшафтный дизайн, Гарри Поттер, статуэтки ангелов…и ещё куча всего, – она уже почти смеялась, – но всё же не настолько, чтобы делать что-нибудь из этого своей профессией.
– Да ты что издеваешься? – возмущалась мать, – Я ведь серьёзно спрашиваю, куда ты намерена идти после школы? Люся пожимала плечами.
– Не
Для усиления позиции и более массированной атаки, мать подключала тяжёлую артиллерию в лице своих родителей.
– Полюбуйтесь, – предлагала она им, поворачиваясь к Люсе, – перед вами человек, которому всё равно, куда идти и чем заниматься в жизни… Ей шестнадцать лет, а у неё комната облеплена постерами с Гарри Поттером и пошлейшими ангелочками.
Люся улыбалась и матово посверкивала спрятанным глубоко в её карих глазах чем-то невысказанным, тайным и глубоко личным.
Первой высказывалась бабушка, Людмила Эдуардовна, всё ещё работающая в научно-методическом отделе краеведческого музея, правда уже не на полную ставку. Но говорила она несколько отвлечённо, часто съезжала в сторону и поэтому, по мнению Оленьки, выходило не совсем по существу. Но как бы там ни было, если не качественное, то хотя бы количественное преимущество было на её стороне.
– Может тебе на филфак пойти? – задавала риторический вопрос бабушка, как и положено при таком вопросе ни в малейшей степени не интересуясь ответом.
– А что? Я ведь была одно время внештатным корреспондентом в «Новой жизни». Нужно было год всего отработать, а потом бы и в штат зачислили наверняка… Но куда там, твой дедушка ведь военный, ездила с ним по гарнизонам…
– Да вы всего дважды за всю жизнь и переезжали, отец только госпиталем руководил двадцать лет без малого, – раздражённо вмешивалась мать, – я говорю, что Люсе хорошо бы…
Но Людмила Эдуардовна уже оседлала любимого конька, и встать у неё на пути, или, тем паче, стянуть её оттуда, не представлялось ровно никакой возможности.
– … так что какая там журналистика! А моё сочинение, что я написала на вступительном экзамене на филфак, преподаватели очень высоко оценили, между прочим! Да… Так и говорили про меня: это та студентка, которая так прекрасно написала о поэтах-декабристах… Все пять лет вспоминали… – Людмила Эдуардовна мечтательно вздыхала.
– Ба, – ласково улыбалась Люся, – ты ведь ушла после третьего курса…
– Ну и что, – ничуть не смутившись, вскидывала свой светлый взор на внучку та, – Олюшка родилась ведь к тому времени, слабенькая и болезненная, вот и пришлось уйти… А останься, так и вспоминали бы до самого окончания, я уверена. В какой-то момент Людмила Эдуардовна ловила негодующий Олюшкин взгляд и спохватывалась:
– Нет, Люсенька, это, конечно, не дело, что ты так равнодушна к собственному образованию, надо обязательно выбрать то, чем бы тебе хотелось заниматься… Это очень важно… Вот взять, например, твоего дедушку, – голос её снова теплел и повествование становилось снова на порядок размереннее.
– Ведь он в душе художник, чувственная, трепетная натура, но в юности не понял этого или может,
– И вот образовавшуюся болезненную прореху, этот ужасный внутренний разлад с самим собой он и заполняет,… иной раз, скажем, не самым лучшим образом… Люся видела, что бабушке тяжело затрагивать эту тему, поэтому постаралась возникшую неловкую паузу использовать для того, чтобы переключить внимание на что-то другое.
Она в этом была непревзойдённый мастер. С самого детства. Каким-то непостижимым образом всегда знала, где лучше промолчать, где продемонстрировать заинтересованное внимание, а где сослаться на авторитетный источник. Люся была прирождённым миротворцем. Это признавалось в семье всеми без исключения, пусть даже не вполне сознательно.
– Не волнуйтесь за меня, – заговорила Люся, обнимая всхлипнувшую Людмилу Эдуардовну, – на самом деле у меня несколько вариантов, и время ещё есть, чтобы определиться с выбором…
– Мам, ну, что ты… – присела с другой стороны Оленька.
– Да что, – Людмила Эдуардовна махнула рукой, – Алик мне сегодня снился… Что-то говорил во сне, да я разобрать никак не могла.
– Мам, не надо, прошу тебя, – принялась успокаивать её Оля, – Люся здесь…
– И что? Сколько от неё скрывать можно? Она взрослая уже, всё равно узнает… Мне и про неё что-то Алик во сне говорил, вот же забыла… Дай бог памяти…
– Ну всё, началось в колхозе утро… – проворчала мать, – и резко поднялась, – Начали во здравие, а заканчиваем как всегда за упокой.
То, что от неё так тщательно скрывали, Люся знала давно. Догадывалась по многочисленным недомолвкам, фотографиям, по внезапно замершему на полуслове разговору, слышала кое-что и от соседей. Всё это медленно, но верно укладывалось в определённую, весьма последовательную схему.
У её матери был старший брат. Про таких говорят – вундеркинд. Он блестяще окончил физико-математическую школу, получил направление в Бауманку и, приехав с этой целью в Москву, попал под дурное влияние. Так комментировала это бабушка. Соседка же Надька, которая хорошо помнила Алика, выражалась куда прямолинейнее: «Пропал через наркоту проклятую» – охотно объясняла она Люсе и соседским любопытствующим девчонкам.
Наивысшим пиком этой семейной истории было то, что Алик однажды, уже тяжело больной, измождённый, приехал к родителям и попросил о помощи. Но в то время Оленька оканчивала школу, а Вениамин Витальевич незадолго до этого получил свою высокую должность. Родители посовещавшись, не смогли, а может, и не захотели рисковать благонадёжной и прочной семейной репутацией. Сын-наркоман не вписывался никак и никуда. Алика отослали в Волгоград к двоюродной сестре отца, где через полгода он и умер.
Конец ознакомительного фрагмента.