Одолень-трава
Шрифт:
— И всего-то половиночку… Баба Лена, ты же видишь, я уже совершенно здорова, пожалуйста, не вызывай врача!.. — Ксюн, стремглав вскочив с кровати, юлой вилась вокруг бабушки, которая, конечно, тут же сдалась.
— Ах ты, негодница! — улыбнулась она. — Что скажут родители? Всыплют ведь наверное…
— За что же мне всыпать?
— Да не тебе, а мне… и поделом! За потакание ребенку. А теперь быстро к столу, и без разговоров…
За завтраком Ксюн глотала пищу почти не пережевывая. Она была страшно взволнована. Еще бы! Ведь Скучуну предстояло выяснить, что же обозначает таинственный
— Бабуль, а можно я потом доем в своей комнате?
— Что за фантазии, ешь за столом.
— Мне так во двор хочется, с девочками поиграть… Аппетит нагуляю — и все дожую чуть попозже. Я к себе утащу пирожки, ладно?
— Ну хорошо, потом так потом. Что-то я стала в последние дни чересчур сговорчивая — наверное, от жары… Ступай с Богом. Только одевайся как следует: по-моему, собирается дождь; чуть промокнешь — и до простуды недолго…
— Я кофту возьму — не беспокойся… Послушай, бабуль, ты случайно не знаешь, как теперь называется бывшая Малая Никитская?
— Как называется? Постой… Качалова! Да, это теперь улица Качалова.
— А Спиридоновка?
— Алексея Толстого.
— А это далеко?
— Да нет, совсем близко, там, за Патриаршим, в сторону Никитских ворот… Что это у тебя за интерес такой внезапный?
— Да просто так… Бабуля, ты — чудо! — и, взвизгнув от радости, Ксюн прыгнула к бабушке на шею. — Ну я пойду, хорошо?
— Иди-иди… «Вот чудачка, ей-Богу! И что у нее на уме…» — улыбнулась про себя Елена Петровна, провожая ускакавшую козочкой внучку.
— Эй, вылезайте, отбой! — прошептала Ксюн, притащив в комнату целую миску пирожков с капустой и с луком. — Налетайте, пока горячие! Кукой, ты где? Выползай, я же знаю — ты не нарочно опрокинул этот проклятый поднос…
— Не могу я вылезти… я прилип!
— Что-что?
— Тут кругом мед разлился. Плошечка стояла с медом такая кругленькая… Ну вот она и… У меня даже усы склеились! — захныкал Кукой из-за кресла, куда он свалился вместе со злосчастным подносом.
— Еще этого не хватало! В ванную тебе нельзя — бабушка увидит. Урч, пожалуйста, помогите мне. — Ксюн схватила в шкафу полотенце и, зачерпнув воды в аквариуме при помощи вазочки для цветов, смочила махровую ткань. — Тащите его сюда…
Ксюн со Старым Урчем принялись тереть мокрым полотенцем жалкого, похудевшего на глазах Кукоя, пытаясь отмыть его от густого липкого меда, Кутора подбирала осколки — в общем, день начинался весьма нескучно!
Покончив с уборкой, все набросились на пирожки.
— Вам не холодно? — проурчала Кутора с набитым ртом, участливо поглядывая на мокрого Кукоя. — Не простудиться бы…
— Да что вы, лето на дворе… Давайте знакомиться, меня зовут Кукой! — и он галантно шаркнул серенькой лапкой.
— Очень приятно! А я Кутора. Можно за вами поухаживать? — и она принялась растирать его влажную шерстку сухим полотенцем.
В этой сутолоке никто не заметил, как Скучун исчез. Он потихоньку выскользнул в окно, поняв, что это единственный способ расстаться на время со своими друзьями.
Скучун
Лапки сами несли Скучуна. Дорогу от ксюнского дома до пруда он запомнил, когда впервые оказался на поверхности Земли в Ночь Полнолуния. Но и дальше он шел, будто ведомый кем-то, не думая о своем пути, а просто зная — вот он! Благо, и путь был недалек…
Вот пушистый пешеход миновал Патриарший пруд, обрамленный низенькой решеткой, прошел немного вперед, по улице Адама Мицкевича и свернул налево, на пустынную в этот ранний час улицу Алексея Толстого. Улица описывала плавную дугу, огибая загадочный желтый особняк, напоминающий средневековый замок, с устрашающими химерами на карнизе. Они провожали оробевшего Скучуна пристальным всевидящим взглядом. А сонные милиционеры в будках у ворот иностранных посольств его не заметили.
Скучун ускорил шаг. Он чуял — то место где-то поблизости… Вот Спиридоновка прогнулась полумесяцем, подступая к церкви Большого Вознесения… Сердце Скучуна готово было выпрыгнуть на мостовую! Прямо перед ним, за стилизованными волнами решетки, посреди небольшого садика, замер сонный, бело-розовый особняк с мозаичными орхидеями на фризе [6] .
6
Фриз — декоративная полоса на верхней части стены, украшенная рельефом, фресками и орнаментом.
Скучун сразу узнал его: именно этот дом мерещился ему в бреду болезни… Он двинулся вдоль чугунных завитков ограды, и ему внезапно почудилось, что орхидеи на стене дрогнули, приветствуя его! Скучун мог не сомневаться — это было то самое, обозначенное на карте место, и здесь — он крепко верил в это придет к нему избавление от книжной болезни…
Казалось: вот сейчас распахнутся тяжелые двери и случится все то тайное и чудесное, чего так долго и безнадежно ждала душа… И если дом примет входящего — там, внутри, окажется совершенный иной мир: мир, в котором сбываются мечты…
«Если бы Личинка преобразилась в земное существо, — подумал Скучун, — она должна была бы жить в этом доме!»
За поворотом, на улице Качалова, изящная решетка на невысоком цоколе продолжала чертить узор, напоминавший стилизованные морские волны. Взобравшись на цоколь, Скучун поднырнул под чугунной волною решетки и оказался в саду.
Он обошел дом вокруг. Тот стоял, сонный и влажный от упавшей росы, и сны его, казалось, витали вокруг… Хмурое небо тасовало тучи над Москвой, смешивая в них жемчуг и пепел. Взлохмаченные и нервные, летели они в каком-то грозном, исступленном танце! В этом бешеном месиве изредка появлялись просветы, но тут же исчезали в испуге, поглощенные пляшущей стихией. Приближалась гроза. Где-то за Садовой полыхнуло, и заворчал гром. Скучуну захотелось поскорее спрятаться на этом завороженном островке особняка, хранившем свое избранничество прямо в центре суматошной Москвы…