Офелия
Шрифт:
«Это всего лишь рыба», - решил мальчишка и пошёл к выходу из оранжереи. Девчонка девчонкой, а модель яхты надо починить до того, как у Ларри испортится настроение, и он решит вздуть брата за испорченный кораблик.
Офелия (эпизод второй)
– Мистер Палмер, так о чём же вы думаете?
Голос учителя, раздавшийся прямо над ухом, заставил Питера подскочить на месте от неожиданности. Громыхнула задетая крышка парты, покатились на пол карандаши. Класс захихикал, предвкушая потеху.
– Я замечтался, сэр, - пролепетал Питер, старательно закрывая ладонью рисунок на промокашке в раскрытой
– Надеюсь, ваш открытый рот и остекленевший взгляд говорили о том, что грезили вы о прекрасном творчестве Шекспира? – произнёс учитель строго и добавил: - К доске.
Отвечать у доски Питер терпеть не мог. Всякий раз его охватывал непонятный ему самому страх. Одноклассники замирали, ожидая, когда потеющий толстячок перестанет то краснеть, то бледнеть и, наконец, протянет нерешительное овечье «Э-э-э…» Класс взрывался хохотом, мальчишки принимались дружно блеять, Питер ударялся в панику и напрочь забывал всё, что готовил к уроку. Учителя быстро теряли терпение и украшали дневник Питера очередным неудом. Раздосадованный мальчишка умолял позволить ему ещё раз попытаться или ответить письменно, но чаще всего нарывался на отказ:
– Мистер Палмер, вы – потомок благородного рода. И вы обязаны уметь говорить публично. Боритесь со своими страхами.
Питер честно боролся. Учил уроки до поздней ночи, рассказывал домашнее задание матери. Но в школе у доски всякий раз цепенел от страха и, сдерживая слёзы, мужественно принимал насмешки одноклассников.
И сегодня, когда прозвучало ненавистное «к доске», мальчик вдруг понял, что утром не повторил то, что весь вечер заучивал наизусть. Он встал, понурился, секунду постоял, привыкая к противной ватной слабости в коленках, и побрёл к доске. Промокашка с его рисунком легко спланировала на пол, и Питер поднял её. Класс за его спиной шушукался, девчонки тихонько хихикали, предвкушая веселье. Питер остановился у доски, взглянул на стиснутую в пальцах промокашку. В начале урока он карандашом нарисовал в уголке девочку-цветок, похожую на ту, что видел утром. И сейчас ему вдруг сделалось так спокойно, словно он не один стоял перед классом, а кто-то незримый держал его за руку.
Питер улыбнулся рисунку, вдохнул глубоко, и начал:
– Тебя порочат без твоей вины
И от наветов никуда не скрыться,
Ведь вороны поклепа рождены,
Чтоб в ясном небе красоты кружиться.
К бутонам нежным страсть червей сильна,
Соблазн тем больше, чем прекрасней чудо:
Ты без изъянов, как сама Весна —
Наветчиков любимейшее блюдо…[1]
Слова лились сами. Одноклассники, что так надеялись услышать привычное «Э-э-э-э…» как сигнал к началу всеобщей истерики, удивлённо пожимали плечами, шептались между собой. Только учитель слушал Питера внимательно-внимательно, иногда кивая и тая в глазах улыбку.
– Замечательное исполнение, мистер Палмер, - сказал он, когда мальчишка закончил декламировать. – Я почти поверил в то, что вы прочувствовали всё, о чём рассказывали. Садитесь на место. Заслуженный высший балл. Даже несмотря на то, что я задавал выучить не сонет, а монолог Гамлета.
— Это который про «быть или не быть»? – смущённо пролепетал Питер, и класс всё-таки расхохотался.
После
– Влюбился, влюбился, наш толстяк влюбился!
«Все девчонки – дуры», - сидя на скамейке в школьном саду, твердил про себя Питер. Это помогало сохранять спокойствие, но непрерывный девчоночий нудёж раздражал всё сильнее. Что сделал бы Ларри, если бы ему так досаждали? Отмочил бы что-нибудь остроумное и до соплей обидное – и девчонки бы тут же отстали. Но Питер не умел острить и подкалывать других так, как это делал брат. Потому приходилось терпеть. И есть яблоко, чтобы молчать.
– Палмер, подружку ждёшь?
Напротив Питера остановилась стайка одноклассников на велосипедах. «Опять Уимзи и свита», - вздохнул Питер и демонстративно отвернулся. Если не отвечать – быстрее отцепятся.
– Пит, а Пит, - нараспев протянул Дюк Уимзи – самый сильный и крутой парень в их классе. – А твоя подружка такая же жирная, как ты?
Пятеро мальчишек в велосипедном арьергарде прыснули со смеху. Питер откусил от яблока побольше, одной рукой прижал к себе сумку с учебниками. Чтобы не слушать одноклассников, он начал про себя считать до ста и думать о том, что до конца учебного года осталось всего две недели. И всё, можно будет не делать уроки, спать, сколько влезет и носиться по полям с друзьями. А если повезёт, можно уговорить Ларри свозить его и Йонаса к Белым скалам на побережье. И запустить там воздушного змея. Высоко-высоко…
На скамейку рядом шлёпнулся Кевин – тощий кудрявый очкарик из параллельного класса, у которого в жизни было две страсти: книги и пудинги. А ещё Кевин обожал читать про всякого рода опыты, в которых всё шло не так. Он коллекционировал вырезки из журналов про неудачные эксперименты. Только про убитых электричеством тесломанов у него была целая подборка.
– О, а вот и подружка! – радостно воскликнул Дюк.
Кевин молча вытянул из портфеля рогатку, забрал у Питера огрызок, вложил огрызок в оттянутую широкую резинку и тщательно прицелился в Уимзи.
– Ой, как смело! – захихикал верзила Дюк. – А рикошета по лбу не боишься?
Рот Питера непроизвольно растянулся в улыбке. Напряжение, не отпускающее его с конца уроков, исчезло. На другой стороне улицы напротив школьного двора остановился автомобиль отца – роскошный Силвер Клауд, предмет лютой зависти всего города.
– Что лыбишься, жирный? – не унимался Дюк. – Попадёшься мне завтра – в толчок башкой засуну!
– Не поднимешь.
– спокойно отозвался Питер. И добавил: - Я за мир. Пошли, Кевин.
Огрызок улетел в урну возле скамейки, рогатка переместилась в потрёпанную сумку. Друзья обошли компашку задир, которые быстро притихли, увидев роллс-ройс мистера Палмера, и направились через дорогу.
– Они тебя когда-нибудь отлупят, Пит! – оглядываясь на Дюка, проговорил Кевин. – Учись защищаться, что ли.
– Не отлупят. Отец Уимзи работает на заводе моего отца. И только поэтому Дюк ходит в нашу школу, - неторопливо произнёс Питер. – А он малый не глупый. Выпендривается перед своими, но пока никого пальцем не тронул.