Огнедева
Шрифт:
— Вам паволоки да шеляги нужны, а для меня она… важнее всего! — Вольга не хотел говорить о своей любви с обозленным Велемом. — Поезжай домой, Велько! Она теперь моя!
— Я его жена, я с ним останусь! — кричала Дивляна, прячась за плечо Вольги. — Уходи, Велем! И я теперь Огнедева, вы не можете мне приказывать!
— Мать с отцом разберутся, кто ты теперь! А ну, пошли!
Велем снова ухватил Дивляну за плечо и попытался вытащить из-за Вольги, а тот, одной рукой обняв девушку, другой стал отпихивать соперника. Дивляна опять завизжала. Тиховея и Девясила молча стояли у двери, не осмеливаясь вмешаться. Томилица заглянула, ахнула и выскочила
Дивляна все это время непрерывно кричала, но не знала, что делать. Когда Вольга упал и замер, она бросилась вперед и стала колотить брата по голове и по плечам выхваченным из ступки деревянным пестом, которым Добролюта растирала травы и коренья.
Велем одним движением вырвал пест из рук обезумевшей сестры, а та бросилась на колени возле неподвижно лежащего Вольги. Он не шевелился, глаза его были закрыты.
— Что же ты делаешь, чучело! — крикнула она, обхватив жениха за плечи, и подняла лицо к Велему. — Что ты наделал! Ты его убил, упырь болотный!
— Да не убил я никого! — тяжело дыша, ответил Велем. — Он-то как меня по голове приложил — не пожалел! И ты не пожалела! Глядела, как родного брата обухом по голове, и ничего, кумоха ты трясучая! Последнюю совесть потеряла! Перед чурами не стыдно?
— Я не смотрела! Я не видела даже, как тебя… Я не хотела!
— А чего ты хотела? — орал Велем, еще не остывший после драки, а главное, понявший, что в этом деле сестра против него. — Ты же говорила, что попрощаешься и вернешься! Обманула ты меня, а я, дурак, тебе поверил! Думал, украли тебя, силой держат, мучился… Тьфу! Давай собирайся! Домой поедем!
— Не поеду я с тобой! Я с ним останусь! Я буду его женой и за другого не пойду! Уходи, иди домой и всем скажи: я с Вольгой, а вы как хотите! И им всем скажи — у меня муж есть и ни в какой Киев я не поеду!
— Сама за себя все решила? Отцу вот скажешь, за кого ты пойдешь, а за кого нет! Да была бы у тебя голова на плечах, не кричала бы на весь свет, что и сама ума лишилась, и род опозорила! Тебя с киевским князем обручили, сваты подарки несут, а невесты нет! Хоть бы подумала, какую гадость всей Ладоге сделала, и отцу первому! Прямо не девка, а лихоимка-весенница! Видно, тебя в колыбели еще подменили, а мы и проморгали! Одевайся! — буркнул Велем, устав кричать и устыдившись своей несдержанности. Ему было больно и обидно, что сестра, которую он всегда любил и жалел, пошла на обман и воспользовалась его жалостью. Он еще не знал, что бывает такая любовь, когда все другие чувства и привязанности не значат ничего. — Одевайся! — прикрикнул он, видя, что Дивляна все так же сидит на полу, прижавшись щекой к Вольгиным кудрям. — Или
— Я все равно за другого не пойду, пусть хоть убьют меня! — твердила Дивляна, торопливо целуя Вольгу, у которого на лбу и бровях красовалось несколько кровоподтеков, и расправляя пальцами спутанные пряди. — Его одного всю жизнь любить буду.
Убежавшие еще в начале драки Девясила и Тиховея наконец вернулись, ведя за собой не только Добролюту, но и четырех ее сыновей, — разнимать драчунов, если понадобится. Но потасовка к приходу старшей жрицы уже кончилась, и осталось лишь поднять пострадавшего Вольгу с земляного пола и уложить на ту самую лавку, где раньше лежала Дивляна. Он был жив, только находился в забытье после сильного удара головой.
— Что это вы тут затеяли! — поскольку Вольга ее не мог слышать, Добролюта обращалась к одному Велему. Уперев руки в бока, с рогатым убором на голове, она выглядела торжественно и грозно, словно разгневанная богиня Макошь. — В святом месте, перед ликами богинь, да в великдень драку затеяли! Или ты, молодец, вежеству не учен?
— Прости, мать! — Велем поклонился жрице. — И вы, матушки, простите! Я святое место не обидел, крови не пролил ни капли. А что до этого, то и боги, и чуры видят: я в праве сестру мою из чужих рук вырвать и домой воротить. И вы, матери, в наше дело лучше не встревайте.
— Да кто же тебе запретит сестру к отцу-матери забрать? — Добролюта вздохнула. — Пока из рода не отпущена, ваша власть над нею. Только ведь теперь не о простой девице речь.
— Она и раньше простой не была. Она — из старшего рода, дочь Милорады, внучка Радогневы. Хоть и не старшая, а все же… Вот ведь каких дочерей моя мать родила! — со смешанным чувством досады и гордости воскликнул Велем. — Одна — Дева Альдога, вторая — Дева Ильмера! А у нас ведь еще Велеська есть! Из нее-то, младшей, третьей, что вырастет — и подумать боюсь!
— Да, наградили вас боги! И все же лучше бы тебе Деву Ильмеру от нас не забирать. Мы ее не обидим, жить будет в чести и довольстве, и убережем, если что.
— Прости, мать, но я уж видел, как ее тут уберегают — обменыш этот руки распускает, как хочет, и никто, пока я не пришел, ему ручонки не укоротил! — Велем с негодованием глянул на лежащего Вольгу, возле которого сидела плачущая от горя и обиды Дивляна. — Так что дома, в своем роду, оно надежнее будет. При ней пожитки были какие-нибудь?
— Было кое-что. — Добролюта кивнула на ларь, где была сложена сряда Тепляны.
— Пусть ей собраться помогут, сейчас поедем.
— Да куда вам ехать сейчас, сокол ты мой ясный! И вечер не за горами, и нельзя ее сейчас везти. Сестра твоя только вчера чуть к дедам не отправилась, нездорова она! Ты как хочешь, но больной я ее в дорогу не отпущу, будь ты ей хоть брат, хоть кто! Поправится — поезжайте. А пока обожди.
— Ну ладно. — Велем не стал спорить. — Только чтобы она с этим селезнем в одной избе не сидела.
— Но куда ж его нести? Он денька через три-четыре только вставать сможет.
— Тогда укажи, где нам пристать покуда.
— К нам можно, — подал голос старший из Добролютиных сыновей, Хотьша. — У нас просторно. Изба новая, большая.
Рубленую избу с сенями и печкой-каменкой он сам строил десять лет назад, перед женитьбой, с помощью отца и братьев, рассчитывая со временем рассадить по лавкам восемь-девять детей. Пока же имелось только трое, так что свободного места хватало.
— А дружину мою куда?