Огненное море
Шрифт:
— Пусть Балтазар подождет, — доносится до меня бормотание старого короля.
— Все равно он вскоре получит то, чего хочет. Пусть же теперь он подождет. У некроманта есть время. У меня его нет.
Они идут по пустым темным коридорам. Звук шагов Гулко отдается во мраке. Но старик весь погрузился в воспоминания: он вслушивается в звуки давно умолкнувшей музыки и веселья, вспоминает тоненький смех малыша, играющего в пятнашки со своими родителями в залах дворца…
Я тоже помню эти времена. Мне было двадцать, когда родился принц Эдмунд. Тогда здесь кипела и бурлила жизнь: дядюшки и тетушки, двоюродные братья
— Порядок, — говорит король. — В прежние времена все здесь подчинялось своему порядку. Это было нашим наследием: мир и порядок. Я не понимаю, что случилось. Почему все так изменилось? Что навлекло на нас хаос, что навлекло на нас тьму?
— Мы сами, отец, — твердо отвечает Эдмунд. — Должно быть, мы сами.
Конечно, он знает, что это не так. Я сам учил его, и он помнит мои уроки. Но Эдмунд никогда не станет высказывать своего мнения, если это может привести к спору с отцом. Он предпочтет говорить то, что от него хотят слышать. После всех этих лет он по-прежнему отчаянно добивается отцовской любви.
Я иду следом за ними; на ногах у меня мягкие черные туфли, и мои шаги не слышны. Но Эдмунд знает, что я с ними. Временами он бросает взгляд назад, словно ищет поддержки в моей силе. Я смотрю на него с гордостью, почти с обожанием — словно бы на своего родного сына. Мы с Эдмундом близки — близки более, нежели многие отцы и сыновья; ближе, чем Эдмунд и его родной отец, хотя сам принц навряд ли признает это. Его родители так любили друг друга, что, казалось, вовсе ничего не замечали вокруг; и сын их, плод их любви, не был избалован вниманием. Я был наставником мальчика — а со временем превратился в друга, спутника, советника…
Теперь ему за двадцать. Он высок ростом и красив — не мальчик, но муж. Он станет добрым королем, говорю я себе; снова и снова повторяю я эти слова словно заклятие; словно обещание, заключенное в них, суть магический талисман, способный развеять тень мрачного предчувствия, омрачающую мое сердце.
Коридор оканчивается огромными дверями, чьи створки покрыты древними, уже утратившими для нас смысл знаками, полустертыми временем. Старик ждет, держа лампу в руках; его сын с усилием отодвигает тяжелый металлический засов, запирающий двери дворца.
Засов — новшество здесь. Старый король смотрит па него, сдвинув брови. Быть может, он вспоминает прежние времена, еще до рождения Эдмунда: тогда не было нужды в запорах и засовах, тогда двери охраняла магия. Но потом магия требовалась людям уже для других, более важных надобностей. Для того, чтобы выжить.
Его сын толкает створы дверей, распахивает их настежь. Порыв ледяного ветра гасит лампу. Холод запускает ледяные пальцы под меха одежд, заставляя дрожать от озноба. Это напоминает старому королю, что, как бы ни было холодно во дворце, все же его стены, их магия хоть немного защищают от ледяной тьмы, притаившейся
— Отец, вы уверены, что хотите этого? — с тревогой спрашивает Эдмунд.
— Да, — резко бросает старик, хотя, думается мне, будь он один, он ни за что не вышел бы из дворца. — Не тревожься обо мне. Если Балтазар своего добьется, нам всем придется надолго остаться здесь, снаружи.
Да, он знает, что я рядом; знает, что я слушаю. Он испытывает ревность ко мне — из-за того, что я имею влияние на Эдмунда. Что ж, все, что я могу на это сказать: «Старик, у тебя была возможность…»
— Балтазар нашел дорогу, ведущую вниз через туннели. Отец, я уже объяснял вам это. Чем глубже мы будем спускаться, тем теплее будет воздух.
— Полагаю, он раскопал эту глупость в какой-нибудь книге… Нет смысла снова зажигать эту проклятую штуку, — замечает старый король, имея в виду лампу. — Не трать попусту свои магические силы. Мне не нужен свет. Множество раз я стоял в этой колоннаде. Я мог бы пройти здесь вслепую.
Я слышу, как они идут во мраке. Почти вижу, как король отталкивает руку Эдмунда, когда тот собирается поддержать его — принц, как всегда, внимателен и предупредителен; он любит своего отца, хотя тот навряд ли заслуживает подобного отношения. Без колебаний король выходит за дверь. Я стою в коридоре, пытаясь не обращать внимания на холод, обжигающий лицо и руки. Ноги у меня онемели.
— Не верю я этим книгам, — с горечью говорит старый король своему сыну, идущему подле него. — Балтазар слишком много времени проводит среди книг, слишком много.
Должно быть, старику приятно само чувство гнева — оно озаряет и согревает душу, как пламя лампы.
— Книги говорили нам, что они вернутся, — и посмотри, что из этого вышло! Книги! — Старик пренебрежительно фыркает. — Я не верю им. И не думаю, что мы должны им верить! Быть может, века назад все, что в них написано, и было верно, но с тех пор мир изменился. Те дороги, кои привели наших предков в этот мир, должно быть, давно разрушены. Исчезли.
— Балтазар прошел по туннелям так далеко, как только мог, и выяснил, что дорога безопасна, а карты точны. Вспомните, отец: туннели защищены магией — могущественной древней магией, которой они и созданы, как и весь наш мир.
— Древняя магия! — Теперь в голосе старого короля явственно слышен гнев.
— Древняя магия ослабла. Именно древняя магия довела нас до теперешнего нашего состояния! Где было прежде процветание, ныне лишь разруха. Опустошение — там, где прежде было изобилие. Лед — где прежде бежала вода. Смерть — там, где прежде была жизнь!
Король стоит в дворцовом портике, глядя прямо перед собой. Перед глазами его — всепоглощающая тьма; только внизу, в городе, кое-где еще теплятся огоньки. Там, где они горят, живут люди — а их теперь мало. Слишком мало. Слишком многие дома в королевстве Кэйрн Телест уже давно погрузились в холодный мрак. Как и королева, те, что ныне остаются в этих домах, вполне могут обходиться без тепла и света; на них его и не тратят.
Глаза короля видят лишь тьму, тело его обжигает холод, но он не желает замечать этого. Он видит свой город глазами души, глазами памяти; и дар этот, дар памяти, он хочет разделить со своим сыном. Теперь, когда уже слишком поздно.