Огненный лед
Шрифт:
— Не очень понимаю, как это связано с моим вопросом.
Додсон подался вперед, словно оксфордский профессор, поучающий бестолкового студента.
— Мы мыслим не декадами и даже не веками, как вы, американцы. Мы мыслим тысячелетиями. Восемьдесят лет — всего лишь миг. Бумаги моего отца бросают тень на весьма почтенные семейства.
Завала кивнул.
— Я уважаю ваше мнение и не собираюсь настаивать. Но все же хоть что-то вы могли бы объяснить?
Глаза старика довольно сверкнули.
— Я расскажу вам абсолютно все, юноша.
— Простите?
Завала, словно старатель, надеялся раздобыть хоть
— После звонка мистера Перлмуттера я много думал. Дед завещал свои бумаги Гилдхоллу с условием, что их передадут туда только в конце столетия. Я о них даже не знал. Архив перешел ко мне лишь после смерти отца. Он хранился у поверенного моего деда, так что прочитать материалы я смог уже в библиотеке — и немедленно изъял их, как только понял, какую роль сыграл в этих событиях мой дед. Теперь же я понял, что его волю следует уважать, несмотря ни на какие последствия. К черту торпеды! Полный вперед!
— Слова адмирала Фаррагута во время сражения у Мобил-Бей.
— Вы, я вижу, тоже немножко историк мореплавания.
— Работа такая.
— Кстати, у меня вопрос. А при чем здесь НУПИ?
— Наше судно обнаружило в Черном море затонувший сухогруз «Звезда Одессы».
Додсон откинулся на спинку кресла и покачал головой.
— «Звезда Одессы»… Так вот что с ней приключилось. Отец думал, что ее потопил страшный шторм, которые не редкость в тех проклятых водах.
— Нет. Судно расстреляли из пушки.
Швырни Завала ему в лицо бокал, Додсон и то выглядел бы менее ошеломленным. Впрочем, он тут же взял себя в руки.
— Простите. Я дам вам кое-что прочесть. — Лорд исчез за дверью и вернулся с объемистой рукописью. — Мне нужно съездить в деревню, забрать несколько редких растений. Времени вам хватит, а когда я вернусь, все обсудим. Дженна обеспечит вас чаем или чем покрепче — просто позвоните вот в этот звоночек.
Стопка пожелтевшей линованной бумаги была перехвачена толстой черной лентой. Завала развязал ее и пролистал страницы. Автор рукописи явно учился каллиграфии и писал аккуратно, однако буквы выглядели толстыми, неровными, с сильным наклоном вправо, словно их выводили в дикой спешке. К бумагам прилагался английский перевод.
На первом листе всего один абзац:
«Перед вами заметки командира Императорского казацкого отряда майора Петра Якелева. Клянусь Богом и даю слово офицера, что все описанное далее — правда».
Завала перевернул страницу.
«Одесса, 1918 год. Я сижу в своей комнатенке, пишу эти строки отмороженными пальцами и вспоминаю все пережитое за последнее время. Предательство большевиков, страшные морозы и голод выкосили почти всю сотню. Из ста моих преданных казаков выжила лишь горстка храбрецов. История нашего бесстрашного отряда пишется кровью — это история спасителей России-матушки, хранителей пламени Петра Великого. Наши лишения — ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить благородной особе и ее четырем дочерям, которых Господь доверил нашему попечению. Боже, царя храни! Через несколько часов мы навсегда покинем родину и возьмем курс на Константинополь. Здесь кончается одна история и начинается следующая…»
Завала с головой ушел в чтение. Капитан питал слабость к цветистым монологам, однако его рассказ словно перенес Джо из солнечной английской деревушки в заснеженную
На страницу упала чья-то тень. Завала поднял голову — рядом, с довольной улыбкой на лице, стоял Додсон.
— Не оторвешься, правда?
Джо потер глаза и обнаружил, что прошло уже два часа.
— Поверить не могу. Что все это значит?
— Пора пить чай.
Англичанин позвонил, и экономка принесла дымящийся чайник, булочки и сандвичи с огурцом. Додсон наполнил чашки, откинулся на спинку и сложил пальцы домиком.
— В семнадцатом году мой дед служил в Министерстве иностранных дел Георга Пятого. В юности они с королем вместе пили и гуляли, так что он был знаком со всеми европейскими монархами — в том числе и с Николаем Вторым, который приходился Георгу двоюродным братом. Все русские цари обычно великаны, а Николай оказался невысоким, худощавым, да и вообще человеком не слишком выдающимся. Отец часто повторял, что Ник, мол, не так уж плох — вот только глуповат.
— Так и сейчас добрая половина политиков ничем не лучше.
— Не буду спорить. Николай был негодным правителем — ему не хватало ума и характера. И тем не менее у него имелось сто тридцать миллионов подданных, миллион квадратных миль земли, золотые шахты… Строго говоря, он был богатейшим человеком на планете. Николаю принадлежало восемь роскошных дворцов, а его состояние оценивалось в восемь-десять миллиардов долларов.
— Для любого человека это большая ответственность.
— Конечно. Император из Николая вышел никудышный, обязанностей своих он терпеть не мог, разве что армией любил заниматься. Ему бы жить спокойно в английской деревушке вроде этой. Увы, не вышло.
— Случилась русская революция.
— Да. Вы вряд ли услышите от меня что-то новое, но я все же расскажу — для полноты картины. Консерваторы хотели, чтобы Николай отрекся еще до революции. Они боялись, что поражение в Первой мировой войне приведет к восстанию, и ненавидели Распутина — безумного монаха, который втерся в доверие к императрице. Страну сотрясали демонстрации, голод, всюду толпы беженцев, а народ возмущался, что миллионы молодых парней гибнут на никому не нужной войне. Когда начались протесты, Николай, как и положено деспоту, перегнул палку. Войска за императором не пошли, и он отрекся от престола — ему сказали, что так будет лучше для страны. Временное правительство поместило Николая под арест — его вместе с семьей держали во дворце под Петербургом. Потом Ленин с хорошо организованными отрядами большевиков сверг Временное правительство, и Россия встала на путь коммунизма — путь долгий и очень печальный.
— Выходит, Ленину и коммунистам император достался по наследству.
— Удачная формулировка. Ленин перевез царскую семью вместе с частью прислуги в Екатеринбург — крупный центр золотодобычи на Урале. Там-то, в июле восемнадцатого года, их всех предположительно расстреляли и закололи штыками. Самые непримиримые требовали убить всю царскую семью; в то же время Ленин вел переговоры с немцами, которые настаивали на сохранении жизни женщинам, а уж смерть самого царя — это внутреннее дело русских.