Огни в долине
Шрифт:
— Золотую рыбку изловить хочешь? Не досуг мне ноне рыбалкой-то заниматься, — Сморчок быстро оглянулся по сторонам: — Путь мой лежит далеко-далеко, в берлогу на Сухом болоте. Важную бумагу доставить должон. Ва-жну-ю.
— Опять загибаешь. Какую еще бумагу выдумал? — теперь Иван Тимофеевич уже с интересом слушал болтовню старика. — Кто же тебя посылает с ней?
— А посылает меня, слугу свово верного, старшой брат соловей-разбойник к меньшому брату. И живет меньшой
— Опять занесло тебя, — поморщился Буйный, явно ощутив запах винного перегара. — С утра причастился, успел. Смотри, Сморчок, плохо кончишь, ежели проклятое зелье пить не бросишь. Помяни мое слово.
— А ты не подносил, так и не попрекай, — обиделся старик. — Может, это одна моя радость и счастье одно.
Он повернулся и зашагал прыгающей походкой — худой, сгорбленный. Ветер трепал его рваную одежонку, редкие космы седых волос. Иван Тимофеевич смотрел вслед Сморчку, качая головой.
— Эх ты, горе-горькое. Соловей-разбойник… Однако чего это он молол про берлогу на Сухом болоте? Старшой брат, меньшой брат… Бумагу какую-то помянул, важная, сказал. Может, спьяну наболтал, а я голову над его пустыми словами ломаю. А может, и не наболтал. Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — Иван Тимофеевич смотрел вслед старику, продолжая рассуждать вслух. — И слышать вдруг стал… Ничего не пойму. Пойти разве Иван Иванычу рассказать. Ему, пожалуй, интересно будет. А Сморчок шагал торопливо, словно убегал, и по обыкновению бормотал:
— Вот пойду я в берлогу, а там — ведмедь-шатун, злющий-презлющий. Ох, неохота с ним повстречаться. Заглотит он меня единым духом — и не подавится. А в брюхе-то у него темным-темно. И детки малые там плачут, горькими слезами уливаются. И спросят они: за что погубил нас, за что жизни лишил…
Вечером, получив от Сыромолотова свернутую в несколько раз бумагу, зашитую суровыми нитками, и надежно запрятав ее за пазуху, Сморчок отправился к Сухому болоту. Провожая его, старший конюх сказал:
— Смотри, исполни все в точности, что прикажет Федор. В накладе не останешься.
На дорогу Сыромолотов налил старику полный стакан водки, дал корзину с разными припасами и проводил до реки. Тускло светила ущербная луна, тянул холодный ветер, уныло плескали мелкие волны, набегая на низкий, заросший кустами берег. Сморчок перекрестился, отпихнулся веслом и выплыл на середину речки. Скоро серебристая мгла поглотила его. Егор Саввич постоял еще немного, прислушиваясь к редким ночным звукам, и успокоенный повернул к дому.
Посыльный приплыл к Сухому болоту под утро. У входа в зимовье Сморчка встретил большой ощерившийся пес. Он стоял на
— Чего ты, чего? Я же с добром пришел. Вот и гостинцы твоему хозяину принес, — старик показал на корзинку. — Лепешки тут, мясо есть, водка. А еще — бумага…
Пес не двигался. Вся его поза говорила о том, что он не намерен пустить пришельца и если тот сделает еще хоть шаг — ему несдобровать.
— Мне же пройти надо, — слезливо канючил Сморчок, будто собака могла понять слова и сделать, о чем он просил.
— Вот незадача, — сокрушенно вздохнул старик и поскреб затылок. — Федор!.. Слышь, Федор, выйди-ка на волю.
Услышал Парамонов или его разбудил рык собаки, но он вылез из землянки заспанный, с помятым лицом. Сказал что-то псу, и тот нехотя отошел с тропы.
— Ну какой же ты, Федор Игнатьич, право. Пса вот завел, а своих отличить не выучил. Он же на меня чуть не бросился. И где только выкопал этакое страшилище.
— Варнак — пес добрый, — отозвался Парамонов, и в голосе его прозвучала несвойственная ласковая нотка, странная для этого мрачного человека. — Службу верно несет и, если надо, живот положит за хозяина. Верно я говорю, Варнак?
Собака шевельнула хвостом, преданно глядя в глаза хозяину.
— Пошли в землянку, холодно тут стоять.
Сморчок боком, не спуская глаз с Варнака, пробежал к зимовью и первым юркнул в открытую дверь. В землянке все было по-прежнему, разве копоти на стенах прибавилось, и оттого она казалась еще мрачнее.
— Перво-наперво письмо тебе, Федор Игнатьич, от Егора Саввича и поклон, — старик пошарил за пазухой, вытащил бумагу и протянул Парамонову. Тот небрежно бросил письмо на стол.
— Нитками-то зачем зашил? Ты же все равно читать не можешь.
— Надежнее с нитками-то, — возразил Сморчок, — а может, для солидности. Ты читай.
— Черт с ним, с письмом, успею. Рассказывай, что там у вас делается.
Старик сел на чурбан, потирая озябшие маленькие ладони, и, чуть раскачиваясь, начал говорить. Смотреть на Парамонова он боялся, а потому разглядывал земляной пол и черные от копоти бревенчатые стены. Слушая его, Федор взял письмо, разрезал нитки и, пересев поближе к окну, стал читать. Сморчок, поглядывая украдкой, заметил, как лицо Парамонова мрачнело, и встревожился.
— Чего он тебе прописал?
— Ищут, сволочи, — сквозь зубы процедил Федор, — пронюхали.