Огонь, гори!
Шрифт:
Если плата за проезд от Юстон-роуд всего шиллинг, то он дал грубияну непомерные чаевые. Кебмен жадно схватил монеты и взмахнул хлыстом. Кренясь на сторону и утопая в грязи, кеб покатил прочь и вскоре скрылся из вида. Странная ночь! Однако невидимый голос еще успел с ненавистью прокричать из темноты:
– Мусор! Шпион!
Джон Чевиот повернулся и зашагал налево. Над входом в кирпичный дом на углу горел свет. Очень неприятно было брести по холодной грязи, доходившей до щиколоток и противно чавкавшей под ногами.
Неужели
Да нет, не может быть!
«Это старый Скотленд-Ярд, – подумал Чевиот. – Именно так он и должен выглядеть. Он находился в нескольких сотнях ярдов от того места, куда мне нужно попасть. И ничуть не изменился. Я вижу его собственными глазами; чувства и мозг меня не обманывают».
Вдруг им овладели ужас и отчаяние.
«Боже мой, неужели я не сплю? Неужели все происходит наяву?… Наверное, я перетрудился…»
Тогда-то он впервые и увидел ее…
Под самые окна дома номер четыре по Уайтхолл-Плейс подкатила черная лакированная коробка на четырех позолоченных колесах – закрытая карета, влекомая лоснящимися гнедыми лошадьми. Чевиот заметил карету не сразу – фонари, висевшие по обе ее стороны, почти погасли. И лишь когда кучер в цилиндре и красной ливрее спрыгнул на землю и подкрутил фитили, фонари загорелись ярко-желтым пламенем.
Дверца распахнулась, и взору суперинтендента предстала женская ножка; ее обладательница махнула рукой кучеру и посмотрела Чевиоту в лицо с расстояния всего десяти футов.
– Мистер Чевиот! – тихо позвала она. Голос у нее был негромкий и мелодичный. В некотором замешательстве дама опустила длинные ресницы и снова села.
Чевиот не сдвинулся с места.
Хуже не придумаешь! Он почти не успел разглядеть даму. Она показалась суперинтенденту знакомой, хотя он никогда раньше ее не видел. Явно не молоденькая девушка – ей лет тридцать, а может, и больше. Выглядит зрелой женщиной, что лишь добавляет ей обаяния.
На незнакомке было платье из белой парчи со светло-желтыми полосками; плечи и грудь обнажены, руки голые. Волосы ее, чистое золото, были разделены посередине пробором и уложены сзади венцом; лоб и уши открыты. Поразительно красивое лицо слегка нарумянено и напудрено. На губах ни следа помады; ротик маленький, однако губы полные и чувственные. Подбородок округлый. Поражали огромные глаза – темные и невинные, как у четырнадцатилетней девочки.
Однако невинной дама не являлась никоим образом.
Чевиот понял, что должен подойти к карете, однако ноги не слушались его. Краем глаза он подметил: кучер в цилиндре и красной ливрее взобрался на козлы, сел прямо, как палка, и уставился вдаль, словно намекая на то, что он ничего не слышит и не видит.
Чевиот снял шляпу, поднялся на ступеньку и заглянул в карету.
Это был не дешевый наемный экипаж. Внутри сладко пахло жасминовыми духами. Женщина сидела, утопая в пурпурно-красных подушках, откинув голову назад, полузакрыв невинные темно-синие глаза. Однако при
– Милый! – произнесла она страстно и так тихо, что он с трудом расслышал ее. Потом подставила губы для поцелуя.
– Мадам, – отозвался Чевиот, – как вас зовут? Синие глаза изумленно раскрылись.
– Ведь ваше имя Флора? Не так ли?
– Как будто ты не знаешь!
– Вы леди Дрейтон. Вы вдова и живете на…
Ему вскоре предстояло узнать: даже в минуты крайнего гнева или страсти она вдруг становилась застенчивой, почти робкой.
– Я живу, – прошептала женщина, – там, где, надеюсь, будешь жить и ты… как всегда.
Внешне невозмутимый Чевиот никак не мог объяснить свое поведение. Упав на одно колено, он обвил руками прелестную талию и прижался щекой к обворожительной груди.
– Не смейся надо мной! – попросил он. – Ради бога, не смейся надо мной!
Флора не пообещала, что не станет смеяться, и не вскрикнула от боли, хотя он сжал ее довольно сильно. Просто обвила шею Чевиота руками и прижалась щекой к его голове.
– Милый! Что случилось? В чем дело?
– Я выжил из ума! Я душевнобольной! Мое место в сумасшедшем доме! Понимаешь…
Примерно полминуты он то шептал, то вскрикивал как безумный. Вряд ли Флора, запомнившая все, что он говорил, и повторявшая ему его же слова позже, поняла хотя бы одну десятую часть его речи.
Однако по мере того, как Чевиот говорил, окутавший его мрак понемногу рассеивался. Щекой он чувствовал мягкую плоть; грудь Флоры то вздымалась, то опускалась.
Вспомнив о том, что он на службе, Чевиот с трудом поднялся, нечаянно наступив на подол бело-желтого парчового платья – узкого в талии, но с широкой, по моде, юбкой. Выпрямиться во весь рост в карете он не мог. Наклонившись к Флоре, он положил руки ей на плечи. Она откинула голову.
Казалось, ее стройная шея вот-вот надломится под тяжестью пышной золотой короны волос. Огромные невинные глаза наполнились слезами, Флора вздрогнула. Она была так осязаема, так чувственна, что у Чевиота голова пошла кругом…
– Ты не душевнобольной, – тихо проговорила она, но тут же скривила губы и отвернулась. – Если не считать того, что ты хочешь стать суперинтендентом центральной компании или центрального отделения – как там они называются? – Она посмотрела на него в упор. – И если ты сошел с ума, то кто же тогда я?
– Ты вышла из картинки в книге!
– Что такое, милый?…
– Точнее, из альбома с рисунками из…
Чевиот вовремя остановился и не добавил: «Из Музея Виктории и Альберта».
– Никто не знает, и никто никогда не узнает, – продолжал он, – как долго я тебя люблю!
– Надеюсь, что нет. – Ее шепот воспламенял его еще больше. – Ах, как бы мне хотелось сейчас оказаться дома! Но… ты не опоздаешь на свою встречу?
– Встречу? С кем?
– С мистером Мейном и полковником Роуэном, разумеется!