Огонь, гори!
Шрифт:
– По-моему, есть немного. Но они хранятся в большой железной шкатулке в ее будуаре – розовом будуаре; и ключ от шкатулки только у нее одной. Но при чем здесь?…
– Погоди, погоди! Дай подумать! Ты знаешь ее горничную?
– Джек, перестань! С какой стати мне знать горничных моих знакомых?
Взгляд Чевиота оставался настолько требовательным, он так барабанил пальцами по колену, что Флора уступила.
– Правда, – сказала она, вскинув круглый подбородок, – я немного знакома с Соланж… Ну да, с ее горничной! Соланж часто ставит меня в неловкое положение,
– Отлично, отлично! Она может нам пригодиться. И наконец, есть ли у леди Корк родственники? Дети? Племянники, племянницы? Близкие друзья?
– Ее муж, – отвечала Флора, – скончался более тридцати лет назад. Дети выросли и умерли. – Вдруг Флора порывисто схватила его за руку. – Не смейся над ней! – тихо попросила она. – Я знаю, другие хозяйки модных салонов высмеивают ее громкий голос и старомодные замашки. Но у кого еще хватит доброты устраивать бал для молодежи, когда сама она предпочитает чаепитие и тихую беседу о книгах? Молодые гости только бьют ее фарфор, пачкают ковры и царапают мебель. Не смейся над ней, Джек, прошу тебя, не надо.
– Обещаю, что не буду, Флора…
Во время поездки он часто бросал пытливые взгляды в окно кареты. Они уже некоторое время ехали в гору; дорога стала как будто шире и была лучше вымощена. Чевиот отодвинулся от Флоры, с громким стуком опустил правое окошко и высунул голову наружу. Но тут же влез обратно и обнял Флору за плечи.
– Послушай! – сказал он с напускной беззаботностью. – Я знаю, еще не существует ни Трафальгарской площади, ни колонны Нельсона, ни Национальной галереи. Но скажи на милость, где мы сейчас? Что это?
– Милый! Всего-навсего Риджент-стрит!
– Риджент-стрит. – Чевиот прижал ладони ко лбу и рассеянно продолжал: – Ах да. Значит, ее… уже проложили?
Карета круто повернула налево, на Нью-Берлингтон-стрит, и Чевиот увидел газовый свет, струящийся из окон, лишь наполовину закрытых шторами.
Он услышал пиликанье скрипок, надрывающихся в быстром танце. Спросил, что за танец исполняют гости. Флора сжалась в комок и забилась в угол. А когда карета остановилась, Чевиот беззвучно выругался.
Прежде всего он должен следить за тем, что и как говорит. Но близость Флоры была настолько привычна и даже в некотором смысле настолько уместна и правильна (интересно, почему?), что в ее присутствии он не трудился задумываться. Без нее он пропал.
– Флора, послушай, – проговорил Чевиот, переведя дух. – Я обещал не пугать тебя. Кажется, больше я ничего не сделал. – Тут в голосе Чевиота проступили вся его искренность и вся серьезность, на которые он только был способен. – Но все дело в том, что ты пока ничего не понимаешь. Когда я объясню то, что должен объяснить, ты поймешь меня и, уверен, посочувствуешь мне. А пока, дорогая моя, ты можешь меня простить? Можешь?
Флора смотрела на него, и выражение ее лица изменилось. Она нерешительно потянулась к нему. Он схватил ее, страстно поцеловал в губы… Над ними плясали и исчезали тени танцующих.
– Ты простишь меня? – снова спросил он. – Простишь?
– П-простить? – изумленно переспросила Флора. –
Не разглядев, а скорее угадав в темноте фигуру терпеливого кучера, готового распахнуть дверцу, Чевиот отпустил ее.
Флора поправила прическу, одернула платье, как будто находилась в карете одна. Однако щеки у нее порозовели, веки опустились, когда Чевиот спрыгнул на землю и помог ей выйти из кареты. Флора сунула ему в руку два пригласительных билета.
– Ты не во фраке, – укоризненно прошептала она. – Но… ничего! Многие джентльмены столько пьют перед балом, что забывают переодеться.
– Значит, будет уместно изобразить легкую степень опьянения?
– Джек! – В ее голосе послышались новые нотки.
– Я только спросил.
На самом деле Чевиот удивлялся: неужели пьяные джентльмены способны отплясывать кадриль в таком темпе, не падая и не натыкаясь на других танцующих? Парадная дверь дома номер шесть по-прежнему была закрыта, несмотря на то что к ней по тротуару вела красная ковровая дорожка.
Однако их приезд не остался незамеченным. Когда они с Флорой поднялись на один лестничный пролет, дверь открыл лакей в оранжево-зеленой ливрее. И тут же им в уши ударил оглушительный шум.
Они вошли в довольно узкую прихожую, обшитую панелями, которые расписывал неизвестный подражатель Ватто или Буше; пол был натерт воском и отполирован до блеска. Справа уходила наверх красивая лестница, застеленная безобразным ковром.
Двери слева и справа вели в просторные залы, в которых по случаю званого вечера был накрыт ужин а-ля фуршет. От грохочущей музыки и топота танцующих пар сотрясался потолок, а газовые канделябры мелко подрагивали. Откуда-то, скорее всего из малой гостиной, где, по всей видимости, стояла чаша для пунша, слышался рев более дюжины мужских голосов, горланивших старинную песню:
Посваталась лягушка – Ух ты, вот это да!
– Ух! – воскликнули разом обладатели мощных глоток и бурно зааплодировали самим себе. С шумом вылетела пробка. Кто-то разбил стакан.
Флора скинула на руки бесстрастного лакея кашемировую шаль; однако, к удивлению Чевиота, оставила при себе большую меховую муфту. Она начала было говорить: «Мы ужасно опоздали», но шум заглушил ее голос. Во всяком случае, Чевиот ее не услышал.
Чевиот вспомнил, что он полицейский. И приехал сюда не развлекаться. Не важно, какой сейчас век. Ему предстоит работа; он доведет дело до конца, хотя и должен приспособиться к чуждой манере говорить, иначе выдаст себя через десять минут.
Лакею Чевиот вручил цилиндр и пригласительные билеты.
– Я… – начал было он.
Вдруг шум затих. Скрипки и арфа, бравурно взыграв, смолкли, несмотря на крики протеста. Над головой слышалось шарканье многих ног. Певцы в малой гостиной тоже замолчали. Лишь несколько выкриков нарушили общий невнятный гул. В ноздри бил едкий запах светильного газа; от него было душно даже в роскошном вестибюле.
– Я приехал не совсем на бал, – сообщил Чевиот лакею. – Будьте добры, отведите меня к леди Корк.