Огонёк
Шрифт:
Вечером Фая достала с антресоли альбомы со знакомыми черно-белыми фотографиями в приклеенных картонных уголках. Только теперь дедушка на них виделся ей совсем другим, и впервые подумалось, что бабушке, хоть и пришлось пережить много горя, все-таки очень повезло. Повезло прожить шестнадцать счастливых лет в браке с по-настоящему любимым мужем, память о котором она бережно хранила, а потому не считала себя несчастной одинокой вдовой и даже не помышляла второй раз выйти замуж. Лучше так, рассуждала Фая, чем жениться без большой любви или встречать старость с давно опостылевшим супругом.
Надо сказать, до сих пор ее соображения
Связана ли такая категоричность с юношеским максимализмом, наивностью по неопытности или же являла собой зрелое намерение взрослеющей девушки, утверждать не буду, но, думается мне, это решение Фаи стало одним из самых осознанных, последовательных и определяющих в ее жизни.
Шли первые недели учебы, город еще ласкался в тепле бабьего лета, когда Катя, вернувшись из университета раньше обычного, сообщила Фае и Елене Демьяновне, что, вероятнее всего, скоро от них съедет.
– На меня через деканатские списки вышла девушка с геофака. В прошлом году на подготовительных курсах жила у дальней родственницы в Купчино, а в этом поступила и сняла однушку на Чкаловской. Ищет соседку.
– Далеко от метро? – поинтересовалась Елена Демьяновна.
– В двух шагах, на Большой Зеленина. Ждет меня там через два часа, квартиру покажет. Фай, съездишь со мной?
– Конечно. Мне нужно знать, в какие руки тебя отдаю.
– Судя по всему, в хорошие, – заверила Катя. – Я хоть и пять минут с ней всего разговаривала, уверена, она тебе сразу же понравится.
Та в ответ состроила ревнивую гримаску: «Чем же она такая распрекрасная?».
– Прекрасная или нет, еще предстоит узнать, но внешне – копия нашей Аюны, только метисоватая.
– Бурятка, что ли? – по-детски обрадовалась Фая.
– Нет, но ее мама – калмычка. Папа русский. Живут в Красноярске.
– Звать-то как?
– Леся Стравинская. По паспорту
– Окей, Леся так Леся, – все еще немного ревниво выдохнула Фая.
Будущая соседка Кати открыла им дверь в тельняшке, саморучно обрезанных под шорты джинсах, красных резиновых шлепанцах и с мелкими кусочками белой штукатурки в волосах.
– Привет! Леся, – широко улыбнувшись, представилась она Фае в коридоре. – Проходите. Я обои со стен отдираю, можете не разуваться.
Девушки проследовали за ней в гостиную.
– Площадь небольшая, конечно, но для двоих вполне достаточно. Главное, комната и кухня – квадратные. Не вытянутые кишкой, как часто бывает в бестолковых планировках. Туалет с ванной раздельные. Да, обратите внимание, одно окно выходит на улицу, а другое во двор. Прошлая квартира, где я жила, целиком на солнечной стороне. Ужас! Когда жара стояла, не знала, куда себя деть. В душе каждые два часа отмокала.
Катя не преувеличивала, сходство их новой знакомой с Аюной действительно бросалось в глаза. И в заостренных очертаниях лица, доставшихся Лесе, очевидно, по материнской линии. И в забавной манере говорить – звонко, торопливо, эмоционально, время от времени отпуская низким, прохладным голосом колкие шуточки. Аккуратная плавность движений у той и другой на мгновения сменялась порывистой, немного мальчишеской угловатостью. Девчонки-хулиганки, чьи грубоватые высказывания и нарочитое озорство должны были скрывать, но на самом деле лишь подчеркивали их безобидную непосредственность и добродушие.
Все эти наблюдения Фая упорядочила в мыслях значительно позже, в ту первую встречу ей просто понравилась живая мимика Леси: ее реакции проявлялись так молниеносно, так выразительно, что в их подлинности сомневаться не приходилось. Не тот случай, когда рефлекторно контролируемые эмоции выражаются лишь на губах, приподнятых в уголках или поджатых, почти не меняя при этом оставшейся части лица. Бывает, не поймешь толком шутку, хихикаешь из вежливости, а глаза-то выдают собеседнику растерянность, неуверенность, неловкость. Леся, казалось, таких привычек не имела: хмурилась откровенно, не осторожничая, точно так же не сдерживала себя в смехе и расплывалась в улыбке всей своей подвижной мордашкой, каждой ее черточкой и складочкой.
«Пожалуй, больше смотреть нечего, – пошевелив плечами, заключила она. – Кроме кроватей да моих неразобранных чемоданов тут пока ничего нет». Затем хитро прищурилась и добавила: «Хотя нет, еще есть холодильник. А в нем пиво. Хотите? Можем на крышу подняться, мне хозяин ключи от чердака дал».
Гулять по крышам ни Фае, ни Кате еще не доводилось, и они, радостно кивая, согласились.
Леся прошлепала на кухню. Через несколько секунд вернулась, неся в руках три «Балтики 7» с упаковкой сушеных кальмаров. Взяла с подоконника пачку Marlboro и махнула головой в сторону входной двери.
Начинался закат, вместе с небом розовели серые кровли, купола соборов и шпиль Петропавловки. Петербург раскинулся перед ними, позволяя одним взглядом охватить все свои достопримечательные места, спрятал где-то внизу очереди туристов, спешащих прохожих и словно остался с тремя молоденькими девчонками наедине.
Леся заправски открыла бутылки зажигалкой, вручила по одной Фае и Кате, зачарованно оглядывающимся по сторонам и, подмигнув, заметила: «Охренительный вид, правда?» Подкурила сигарету, деловито продолжила: