Охота в темноте

Шэн Даррен

— Привет, Шенкус, — сказал я, пожимая руку мальчика.

— Привет, — ответил он. У него были такие же желто-зеленые волосы, узкие глаза и разноцветная кожа, как у Эвры. — Вы действительно Даррен Шен, в честь которого меня назвали?

Я искоса посмотрел на Эвру. — В честь меня?

— Да, рассмеялся он. — Шенкус был моим первенцем, и я подумал, что…

— Первенец? — перебил его я. — Так он твой? Твой сын?

— Надеюсь, что так, — усмехнулся Эвра.

— Но он такой большой! Такой взрослый!

Шенкус прямо расцвел от этой похвалы.

— Скоро будет пять, сказал Эвра. — Он крупноват

для своего возраста. Несколько месяцев назад я решил задействовать его в представлении. Он так естественен.

Это было так странно! Конечно, Эвра стал достаточно взрослым, чтобы иметь жену и детей, и не было причины, по которой я должен был так удивляться. Просто для меня как будто прошло несколько месяцев с тех пор, как мы подростками спрашивали друг друга: "Что будет, когда мы вырастем?"

— У тебя есть еще дети? — спросил я.

— Двое, — ответил он. — Урче три года, а Лилии в следующем месяце будет два.

— Они все дети-змеи?

— Урча нет. Он расстроен — хочет такую же кожу — но мы стараемся сделать все, чтобы он не чувствовал себя ущербным…

— Мы?

— Я и Мерла. Ты её не знаешь. Она присоединилась к цирку после вашего ухода. У нас был просто бешеный роман. Она может снять уши с головы и использовать их как мини-бумеранги. Она тебе понравится.

Рассмеявшись, я сказал, что наверняка полюблю ее, а потом пошел за Эврой и Шенкусом на обед.

Так приятно было вернуться в цирк уродов. В конце прошлой недели я был замкнут и неразговорчив, думая о словах Эванны, но все мои тревожные мысли исчезли через час после прихода в цирк. Я встретил много старых друзей — Ганс Золотые Руки, Толстый Рамус, Сив и Сеерса, Неуязвимый Кормак, Зубастая Герта. Видел я и человека-волка, но он не был так же рад видеть меня, как другие, и я старался держаться от него подальше.

Труска — женщина, которая могла вмиг отрастить бороду, а потом так же легко избавиться от нее — почти не изменилась. Она была рада меня видеть. Она приветствовала меня на ломаном английском. Шесть лет назад она вообще не могла говорить на английском, но Эвра начал заниматься с ней, и она быстро делала успехи. — Это тяжело, — сказала она, когда мы вошли в школу, которая служила временным пристанищем Цирка. — Я не слишком сильна в языках. Но Эвра терпелив, и я постепенно учу язык. Я все еще делаю ошибки, но…

— Все мы ошибаемся, красавица, — прервал Ванча, внезапно появившись перед нами. — Вы были лукавой с вампиром, когда не должны были делать этого! — он обнял Труску и поцеловал ее. Она рассмеялась, когда он отпустил ее, и помахала ему вслед рукой.

— Бунтовщик! — хихикнула она.

— Вы знаете друг друга, ручаюсь, — сухо сказал я.

— О да, — Ванча искоса посмотрел на меня. — Мы старые друзья. Много ночей мы голенькими плескались в океане, глубоком и синем, а, Труска?

— Ванча! — возмутилась она. — Ты обещал никому не говорить об этом.

— Так я и не говорил, — хихикнул он, а затем перешел на ее родной язык. Они были похожи на пару морских котиков, лающих друг на друга.

Эвра представил меня Мерле, приятной симпатичной женщине. Он попросил ее показать мне, что она может делать с ушами. Я согласился, что это просто невероятный трюк, но я отказался от предложения бросить ее уши.

Мистер

Джутинг тоже был рад возвращению. Как порядочный вампир он провел большую часть жизни с Генералами и их проблемами, но мне кажется, сердце его всегда принадлежало Цирку уродов. Ему нравилось выступать, и он скучал по этой части своей жизни. Многие спрашивали его, вернулся ли он насовсем, и выражение разочарования застывало на их лицах, когда он говорил, что не останется. Он делал вид, что ему все равно, но мне казалось, что в глубине души он все же тронут их интересом и непременно остался бы, если б мог.

Как обычно, с Цирком путешествовали карлики, но Хоркат держался подальше от них. Я пробовал вовлечь его в беседу, но люди начинали нервничать, когда он оказывался рядом — говорящий маленький человек казался им странным. Большую часть ночи он провел в одиночестве или сидя в углу с Шенкусом, который был весьма заинтересован карликом и задавал много невежливых вопросов (например, мужчина он или женщина, но у Малого народца нет деления по полу).

Эванна была известна многим артистам Цирка, хотя немногие из них лично были знакомы с ней — их бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки рассказывали о ней. Несколько часов она провела, разговаривая о прошлом — у нее была хорошая память на имена и лица — потом попрощалась и ушла обсуждать странные, таинственные и судьбоносные дела с мистером Длиноутом (или иначе, поболтать о лягушках и волшебных фокусах).

Мы ушли, чтобы не застать рассвет. Мы пожелали спокойной ночи тем, кто еще не спал, когда Эвра вел нас к нашим палаткам. Мистер Длиноут принес гроб мистера Джутинга — вампир посмотрел на него, полностью удовлетворенный — вампиры любят свои гробы, людям этого не понять.

Хоркат и я натянули гамаки и спали в палатке рядом с Эврой и Мерлой. Эванна перешла в фургон, примыкающий к фургону мистера Длиноута. И Ванча…когда мы встретили его вечером, он сказал, что был с Труской и хвастал своей популярностью у женщин. Но под листьями и звериными шкурами скрывается настоящее животное, поэтому мне кажется, что он просто сидел целый день под кустом! В одиночестве!

ГЛАВА 17

Хоркат и я встали примерно за час до захода солнца, и пошли гулять по лагерю с Эврой и Шенкусом. Я был горд тем, что Эвра назвал своего первенца в честь меня и обещал посылать мальчику подарки на дни рождения, если смогу, конечно! Он хотел, чтобы я подарил ему паука — Эвра много рассказывал ему о Мадам Окте — но мне совершенно не хотелось отсылать ребенку в подарок ядовитое паукообразное. Из собственного опыта я знал, сколько неприятной может доставить тарантул.

Цирк Уродов почти не изменился. Несколько новых артистов присоединились, один или два ушли из цирка, но главным было не это. Хотя цирк не изменился, изменился я. Я остро ощутил это, когда мы прогуливались от одного фургона к другому, от одной палатки к другой, останавливаясь, чтобы поболтать с артистами и рабочими сцены. Когда я жил в цирке, я был молод — по крайней мере внешне — и люди смотрели на меня, как на ребенка. Теперь они так не считали. В то время, как я не слишком изменился, что-то от взрослого появилось во мне, поэтому они больше не разговаривали со мной, глядя сверху вниз.