Охранители
Шрифт:
– Дядя Саша, – тихо произнёс Фариха, сев обратно за треснувший стол.
За окном витражи сдвинулись, показывая разрушенное здание Рейхстага с красным флагом на крыше. Вспомнилось тяжёлое послевоенное детство:
– В беседе со мной он упомянул некоего Ивана Кажемина. Найди про него воспоминание.
Квестор-архивариус опустился на колени и склонился над рассыпавшимися чёрными камешками. Один из них подпрыгнул и приклеился к руке.
– Держи, – он хотел кинуть его серебрянокрылому трибуну.
Фариха махнул головой:
– Я
Оловокрылый Булатон приложил к виску слепок памяти Кариэфа:
– Иван Кажемин, тысяча девятьсот сорок первого года рождения, из Москвы, рос хулиганом и задирой. Десятого августа тысяча девятьсот пятидесятого года за очередной привод в милицию был выкинут с балкона пьяным отчимом Александром Парновым. Ребёнок должен был умереть – в расчёт принималась высота около сорока трёх метров, оживлённая дорога внизу и контактная сеть под напряжением для троллейбусов.
– Но мальчик выжил, – вставил глава Гильдии.
– Да, его спас Кариэф, что было почти нереальным даже для него. Он предвидел за двадцать секунд. Полное предотвращение было невозможно из-за алкогольного опьянения отчима и наличия причины конфликта: очередного привода Ивана в милицию. Кариэф смог частично погасить повреждения: пробил колесо грузовику с кузовом, обтянутым брезентом, и заставил водителя остановиться в нужном месте. Затем перенял на себя смерть ребёнка, когда тот при падении зацепил контактную сеть.
– Понятно, – протянул Фариха, погрузившись в воспоминания. – Что с его отчимом?
– Здесь немного информации, – квестор-архивариус убрал камешек от виска, с его глаз спала пелена. – Только то, что Александр Парнов умер от отравления поддельной водкой через несколько недель.
– Первого сентября, – только для себя поправил глава Гильдии. – В первый день нового учебного года.
– Это всё, – закончил свой рассказ Булатон.
– Какие есть доказательства вины Кариэфа в подобных смертях?
– Никаких.
– Формально, Кариэф – отступник, – задумчиво произнёс серебрянокрылый трибун. – Ему не давали право судить, он не конквизитор.
– А он и не судит, он наказывает. Когда-то Кариэф сказал мне, что каждый, кто поднял руку на ребёнка и в ком умерла любовь к детям, заслуживает смерти в адских муках, даже ангелы.
Фариха резко повернулся и подошёл вплотную к квестору-архивариусу, нависнув над ним, так что их носы почти соприкасались:
– Если ты решишь мстить Кариэфу, я сотру тебя в пыль бездны. Понятно?
– Да, – Булатон с трудом сглотнул слюну.
– Больше не смею задерживать, – отрезал глава Гильдии, заканчивая разговор. – Тебе дадут новые крылья, и ты сразу приступишь к тренировкам. Но учти, поблажек не будет. Если справишься и сдашь экзамен, то снова станешь примипилом когорты Неприкасаемых. Даю слово.
12
– Мам, Валер, я ушла в школу, не кисните
Затем вышла в общий тамбур, но пошла не в лифтовую, а направилась через общий балкон на обособленную лестничную площадку. Она не любила лифты и предпочитала ходить по лестнице.
Варя вышла на улицу из своего дома по переулку Корженевского, 32А, надела рюкзак на обе лямки, вставила в уши беспроводные наушники и включила в смартфоне плеер, где заиграла песня J-Mors:
Гэты горад мае тысячу агнёў.
І пустых завулкаў і праспектаў.
Ты ідзеш павольна, стомлены анёл,
Паступова адыходзіць лета.
Гэты горад назірае і маўчыць,
На гадзінніку без чвэрці восем.
Гэты горад мае тысячу прычын
Пераблытаць карты ў тваім лёсе.
Девушка, напевая мотивчик, двинула в свою со всех сторон среднюю школу №110, стучась в сознание встречных прохожих. Даже с учётом возросших способностей получалось, как обычно, средненько.
Её внимание привлёк неприметный мужичок на скамейке возле дорожки, ведущей в Курасовщинский парк, перед самым началом Лошицкого водохранилища, которое тут все зовут Ручей. Он механическими, заученными движениями бросал чёрный хлеб уткам. Птицы выходили прямо на берег, не стесняясь людей.
Варя присмотрелась. Прохожие и молодёжь, зависающая на вонючей сливной дамбе, не замечали мужичка, потому что его как бы и не было. Точнее в его голове ничего не было. Оболочка была, а внутри ничего. Не блок, не кисель, не тьма, а просто пустота. Он был прям как летающий на ветру пустой целлофановый пакет. Не человек, пустышка.
Она встречала таких и раньше, когда жила в Степянке. Но это третья пустышка за последние дни, а с учётом вчерашнего няшного ангела, становилось вообще стрёмно. Не её ли они ищут? Как говорила её подруга Нафан: «Чё-то я посикиваю». Чтобы не пересекаться со странным мужичком, девушка перешла дорогу и пошла по правой стороне Брестской улицы.
Это же полный зашквар – переводиться в новую школу в 11-м классе за месяц до окончания учебного года и централизованного тестирования. Кто это придумал? Кто-кто? Конечно, она сама.
Квартиру в Степянке надо было срочно продавать, а она не фантик – каждый день носится через весь город в старую школу. Поэтому с понедельника она перевелась сюда, приезжая на маршрутке, а сегодня первый раз пришла пешком.
Варя поднялась по ступенькам небольшой кирпичной школы №110, чудом уцелевшей в старом районе Минска, и приветливо махнула рукой вахтёрше. С такими бабульками, хоть уже и стоящими одной ногой в могиле, надо дружить. Это надёжный источник школьных сплетен, что жизненно необходимо для поиска лазеек в сознание учителей и одноклассников.