Окаянные девяностые
Шрифт:
Стрельцов склонился над Шариком и тут же отпрянул. У пасти пса растеклась зловонная лужица. Ее запах ощутил и Сова. Брезгливая гримаса исказила его лицо, и с губ сорвалось:
– Чо, подохли? Интересно, от чего?
– А черт его знает. Пару часов назад были здоровее всех живых, жрали с нашего стола, а сейчас на пути к собачьему раю, – мрачно обронил Стрельцов.
– Думаешь, отравили?
– Нет, покончили жизнь самоубийством.
– Тоже мне, шутник нашелся. Ладно, потопали к шефу, будем разбираться, у него башка большая, пусть мозгует.
– О своей тоже надо подумать. Лозанна не так далеко от Екатеринбурга,
– Вова, вот только не надо накручивать! Валим отсюда, а то от этой дохлятины меня уже воротит! – поторопил Сова.
Стряхнув грязь с туфель, они выбрались на дорожку и столкнулись с Рэмбо. Тот, поставив машину в гараж, подобрал шест и сшибал с деревьев последние яблоки.
– Кончай фигней заниматься, двигай за нами! – позвал Сова.
– Чо, третий нужен? Так я за рулем! – гоготнул Рэмбо.
– Я те щас порулю!
– Да ты чо, Сова, приколов не просекаешь?
– Заткнись!
– Кончай, Сова, ты чо как с цепи сорвался? Случилось что?
– Тузик с Шариком подохли, а ты на троих! – буркнул Стрельцов.
– Сдохли?! Как? От чего? – растерялся Рэмбо и изменился в лице.
– А так! Кончай базар, пошли к шефу! – прикрикнул Сова и направился к дому.
Они вошли в холл, сняли плащи, протиснулись в гостиную и застыли у порога. В ней царил благостный покой. В углу неторопливо отсчитывали секунды и минуты напольные часы. В камине весело потрескивали поленья. Трепетные языки пламени причудливыми бликами отражались в зеркалах и на створках бара. Раздольнов дремал в кресле у камина. Сова, помявшись, направился к нему. Виктория, готовившая кофе, выглянула из-за стойки бара, вопросительно посмотрела на Сову, на переминавшихся с ноги на ногу Стрельцова и Рэмбо, и в ее больших темно-зеленых глазах вспыхнули тревожные огоньки. Тяжелая поступь Совы заставила встрепенуться Раздольнова. Он приоткрыл глаза, на его лице появилась недовольная гримаса, буркнул:
– Покоя от вас нет. Так, что там с псами?
– Подохли, Николай Павлович, – доложил Сова.
– С чего это?
– Похоже, чем-то отравились!
На это тревожное сообщение Раздольнов отреагировал со странным безразличием. Вяло пожевав губами, он устало произнес:
– Поминки по ним устраивать не будем. Ищи новых, говорят у Дени настоящие волкодавы.
– Хорошо, Николай Павлович, сегодня-завтра решим, – заверил Сова и поинтересовался: – А как быть с садовником?
– Потом, сейчас не до него.
– Так он уже второй день не появляется.
– Все, все, Сова! Иди, мне сейчас не до садовника! – отмахнулся Раздольнов.
Охрана покинула гостиную. Стрельцов и Сова поднялись к себе в комнаты, а Рэмбо возвратился в гараж. Виктория подала Раздольнову чашку кофе. Он сделал глоток, другой и обратил взгляд на камин. Завораживающая игра пламени снова погрузила его в дрему, и в сумерках памяти, как кадры из старого кино, возникали и исчезали позабытые образы. В хаотичном калейдоскопе событий и лиц она выхватила и остановилась на эпизоде трехлетней давности…
На дворе стоял промозглый, сумасшедший декабрь девяносто первого. В одночасье и бесповоротно рухнуло то, что казалось вечным и незыблемым – власть КПСС и государство СССР. Вчерашние вельможные властелины партийных кабинетов и недоступных секретарш на глазах превратились в старых, склочных, с кучей болезней, никчемных
На глазах ошельмованного и брошенного в нищету народа, под циничные заклинания о грядущем изобилии, новые «хозяева жизни» принялись создавать фирмы-однодневки и банки-пузыри. Во главе их встал нерушимый союз бывших партийно-комсомольских работников, теневых советских миллионеров и воров «в законе». Через эти «прачечные» с невероятной скоростью прокручивались и легализовывались огромные, фантастические капиталы, порожденные одним росчерком пера новых властителей Кремля. Так на развалинах «развитого социализма» возникло незримое, но фактически существующее мафиозное государство. Государство, в котором неограниченный произвол чиновников и нормы «зоны» олицетворяли собой закон, а расстрельные команды киллеров выступали его исполнителями.
В те окаянные дни в центре Екатеринбурга состоялась знаковая встреча, которая, казалась бы, должна была определить на многие годы вперед жизнь и сферы влияния новых хозяев города. За вековыми стенами Свято-Троицкого собора время будто остановило свой бег. Где-то там, за ними, осталась извечная борьба человеческой алчности, честолюбия и амбиций. У алтаря тихо потрескивали свечи, и сладковатый запах ладана кружил головы. Из таинственного полумрака, как и много лет назад, на прихожан с укором взирали мудрые лики святых. Среди немногочисленных прихожан выделялась разношерстная группа. Раньше их физиономии можно было увидеть разве что на черно-белых снимках из милицейских досье.
В сшитых по последней моде костюмах и сверкающих снежной белизной рубашках, в тени колонн в неловких позах застыли отец и сын Харламовы. На угрюмых лицах навсегда отпечаталось ничем не смываемое клеймо заполярной зоны, даже благостная атмосфера церкви не смягчила их волчьих взглядов. Харламовы угрюмо косились на франтовато одетых Григория Бессараба и его жену.
Бывший футболист, не нюхавший тюремной параши, с недавних пор возомнил себя «бароном» Екатеринбурга. Сколотив из спортсменов свирепую банду, Бессараб подминал под себя один за другим «комки», «барахолки» и уже видел себя хозяином города.
Особняком от Харламовых и Бессараба держался глава холдинга «Интер-Урал» Олег Багин. В прошлом администратор ресторана «Седьмое небо», он взлетел выше облаков и посчитал, что поймал за бороду самого Господа. За годы перестройки, при поддержке своих связей в Москве и Израиле, сумел сколотить баснословный капитал. Позже, с крушением СССР, деньги и природный ум открыли Багину двери в администрацию президента России. Его однокашник по работе в областном комитете комсомола, после августа 1991 года перебравшийся из Екатеринбурга в Москву и занявший один из кремлевских кабинетов, получил доступ к телу первого Президента России. Это вскружило голову Багину, и он возомнил себя новым графом Монте-Кристо.