Окаянные девяностые
Шрифт:
В Лэнгли заметили инициативного, перспективного агентуриста и направили на дальнейшую обкатку в сингапурскую, а потом токийскую резидентуры. Там Ролф также не затерялся, добытая им информация докладывалась высшему руководству ЦРУ. В коридорах Лэнгли его имя было на слуху, и новое назначение не заставило себя ждать. То, о чем мечтает каждый разведчик, для Ролфа стало реальностью. Спустя 14 лет со дня начала службы в разведке, в 1991 году он возвратился в Россию в качестве резидента ЦРУ на должность советника посла по региональным вопросам, служившую
Ролф бросал нетерпеливые взгляды то на таймер, то на дверь и с нетерпением ждал доклада Саттера. Встреча с Финкелем затянулась более чем на два часа. Наконец за дверью послышались торопливые шаги. Она распахнулась, и на пороге возник Саттер. Его довольный вид говорил сам за себя. Ролф отложил в сторону шифровку Директора ЦРУ и не смог сдержать своих эмоций:
– Ну наконец вы закончили, Джон! Как прошла встреча?! Какие перспективы?
– Все о’кей, сэр! С Финкелем мы не ошиблись. У меня не осталось сомнений, он действительно имеет прямой доступ к важным секретам, – заверил Саттер и расплылся в улыбке.
– Поздравляю, Джон! Присаживайся!
– Спасибо.
– Как себя вел Финкель? Как пошел на установление контакта? – торопил Ролф.
Саттер присел за стол, положил перед собой досье на Финкеля и заговорил языком доклада:
– Сэр, на основании вашей санкции, мною 28 сентября…
– Джон, оставь эти формальности, – остановил Ролф и предложил: – Давай на словах и главное!
– О’кей. Если говорить об общем впечатлении, то он умен, хитер и ему палец в рот не клади.
– В его годы, да еще прожив 57 лет в СССР, другим и не будешь.
– К тому же, Моисей, – отметил Саттер.
– Для нас это хорошо, быстро не попадет под колпак русской контрразведки, – с улыбкой заметил Ролф и уточнил: – А почему он так рвется к нам, а не в Израиль?
– Видимо, хватило горького опыта сына. Выходит, что не всякому еврею земля обетованная – земной рай.
– Будем считать, что это так. И все-таки, есть ли в России что-то, что может его держать?
– Думаю, нет. Как говорят русские: она осточертела ему хуже горькой редьки. Он жаловался на нищету, подорванное здоровье и отсутствие всякой перспективы. Считает, что Россия вслед за СССР рухнет в пропасть.
– Спешит сбежать с тонущего корабля?
– Да, и занять не последнее место в шлюпке, плывущей к нам.
– О’кей, Орел хорошо делают свое дело, пусть и дальше продолжают в том же духе, – распорядился Ролф и вернулся к разговору о Финкеле. – Как наш будущий «Хэл Рубинштейн» реагирует на проблемы сына?
– Переживает.
– За него или себя?
– Скорее за себя. Старик далеко не дурак и прекрасно понимает, в свои 57 сын для него последняя опора.
– Ее надо выбить! – категорично отрезал Ролф и потребовал: – Поэтому, Джон, свяжись с коллегами в Бельгии и пусть они создадут проблемы
– О’кей, сегодня же сделаю, – заверил Саттер и продолжил доклад: – Что касается жены Финкеля, то она действительно больна и нуждается в серьезном лечении. Он показывал ее медицинский эпикриз. В нем…
– К дьяволу эпикриз! Америка не приют для убогих! – отмахнулся Ролф и подчеркнул. – Ее болезнь – для нас дополнительный рычаг, чтобы давить на Финкеля!
– Я это так и рассматриваю.
– А вообще, Джон, хватит о ней! Нас должен интересовать только Финкель! И даже не столько он, сколько его разведывательные возможности. Насколько они перспективны, не завышаем ли мы их?
– Думаю, нет. Я проанализировал то, что Финкель изложил в декабре 1990 года в анкете, направленной в нашу Службу иммиграции и натурализации.
– И что же он писал, там есть за что зацепиться?
– Одну минуту, Дэвид, разреши взглянуть? – прервал доклад Саттер и обратился к досье на Финкеля.
– Оставь, Джон, – остановил Ролф и предложил: – Давай на словах.
– О’кей. Насколько я помню, в анкете он указал основные направления научных изысканий, которыми занимается его лаборатория и смежные с ней, а также раскрыл ряд тем в области гидроакустики. Из них наиболее интересны результаты испытания технических систем в области снижения шумов работы гребных винтов.
– Так это же самое важное! И что, Финкель знает о них?
– Сдается мне, да. Я пытался вытащить из него эту информацию, но он ушел от ответа.
– Почему, боится?
– Не столько боится, сколько набивает себе цену.
– Он догадался, кого ты представляешь, и решил торговаться?
– Похоже что так.
– И какова же его цена?
– Не назвал, а выставил условия.
– Даже так?! Наглец! – возмутился Ролф.
Саттер только развел руками. Резидент, подавив вспышку гнева, уточнил:
– И что за условия?
– Организация выезда из России ему с женой и трудоустройство.
– Да кому она нужна эта старая развалина!
– Я с тобой согласен, Дэвид. Но ты же сам сказал, что старуха Финкеля для нас важная струна, и на ней можно играть не меньше года. Поэтому я пообещал ему решить ее вопрос.
– В общем-то, правильный ход, – согласился Ролф и предложил: – Надо и дальше давить на зарвавшегося старика его старухой и сыном, а там посмотрим.
– Да, это должно сработать, и он вывалит все, что знает.
– И чем раньше, тем лучше! Этот Моисей сорока лет не протянет, от жадности раньше времени подохнет.
– Вот потому я форсировал события и назначил ему встречу в Бельгии, подальше от глаз русской контрразведки.
– И как Финкель к этому отнесся?
– Защебетал как скворец весной.
– Надеюсь, от этого щебета будет польза.
– Будет! Я дал перечень вопросов, он их взял и обещал к нашей встрече в Бельгии найти ответы.
– О’кей, Джон, будем надеяться, что «Хэл Рубинштейн» сыграет блестящую партию в нашей партитуре. Готовь его вербовку!