Око Марены
Шрифт:
– Значит, плохо искал, мало просил, тихо стучал, – обрезал он князя. – А Иисус заповедовал понастойчивее быть, понастойчивее, дубина ты эдакая.
Голос священника гремел по всей просторной трапезной, а отец Николай, раскрасневшись от гнева, бросал и бросал все новые и новые обвинения, упрекая князя в слюнтяйстве и малодушии. Затем священник как-то сразу успокоился и уже обычным спокойно-равнодушным тоном заметил, подводя итог:
– Да что я тут тебе объясняю. Толку-то. Ты же в школе, поди, двоечником был, которому хоть десять раз одно и то же повторяй, а проку все одно не будет. Так ты,
– Ну, батя, не ожидал я от тебя такого, – обрел наконец дар речи Константин. – От кого, от кого, но от тебя… – и вновь умолк, не зная, что сказать, растерянно разглядывая спину сердитого отвернувшего от него отца Николая.
– А ты думал, я тут сюсюкаться с тобой буду? Конфеткой сладенькой угощу, сопельки высморкаю, слезки вытру? Счас, – сердито огрызнулся священник, даже не посчитав нужным поворачиваться к князю. Продолжая вращать в руках злосчастное яблоко, он не переставал ворчать, начав почему-то обращаться к князю уж в третьем лице, а себя горделиво именуя во множественном:
– Он думал, что мы возле него прыгать начнем дружно, хороводы водить. Он, значится, решил, что я от его слов таких в наш адрес растаю сразу же. Кукушка хвалит петуха, за то что хвалит он кукушку. А вот это он от нас не видал? – И отец Николай, по-прежнему не соизволив повернуться, небрежно показал вконец обалдевшему от столь хамского поведения тихого и доброго священника здоровенный кукиш, ехидно повертев им над левым плечом из стороны в сторону, словно давая возможность со всех сторон полюбоваться этим произведением искусства.
Дуля, сноровисто слепленная отцом Николаем, и впрямь была славная и увесистая, поскольку материал – то бишь широкая крестьянская ладонь с заскорузлыми мозолями – на нее ушел добротный и в большом количестве.
– Мы-то как раз из тех петухов, которые хоть и не жаренные еще, а в задницу клюнуть запросто сумеем. А коли надо, то и по роже леща отвесим, – и тут же уточнил, очевидно опасаясь, что последний намек выглядит слишком обще: – По сопливой, слезливой, бородатой роже. Княжеской, – окончательно расставил он, чуть подумав, все точки над «i» и замолчал. Наступила тишина.
«А ведь ему, пожалуй, больше всех из нас достается, – неожиданно подумалось Константину. – Мы хоть с живыми дело имеем, а у него сплошь отпевания покойников да соборования умирающих». И даже та небольшая обида за не совсем справедливую, грубоватую, а в некоторых местах и вовсе хамскую отповедь, которой его всего несколько минут назад угостил отец Николай, куда-то бесследно исчезла, уступив место тихой грусти и жалости. Он вышел из-за стола, пересел на лавку рядом со священником, выдержал из деликатности минутную паузу, после чего просительно произнес:
– Отче, не сердись, а?
– На дураков грех сердиться, – буркнул отец Николай, добродушно добавив: – Только ты-то ведь не дурак, а?
– Не дурак, – миролюбиво согласился Константин и жалобным голосом заметил,
– Скажите, пожалуйста, – всплеснул руками священник. – Поплакаться ему захотелось. Чай у меня ряса, а не носовой платок. Ты бы еще высморкался в меня, сиротинушка горемычная. Я тебе что, барышня-наперсница? Я твой духовный исповедник, – назидательно поднял он палец. – И ты должен вести себя соответственно не только моему рангу, но и своему княжескому.
– Ну, всего-то один раз, в кои веки, имею я право? – слезливо протянул Константин.
– Нет, не имеешь, – отрубил отец Николай. – Это смерд убогий, работой изнуренный, позволить себе может, или мастеровой какой – ему тоже дозволено. А ты же кня-я-язь, – с укоризной протянул он.
– Да какой я князь, – печально махнул рукой Константин. – Я и впрямь, наверное, учителишка негодный и человечишко задрипанный. Плюс засранец сопливый и пирожок без никто, – вовремя вспомнил он концовку своей характеристики.
– Ты забыл сказать – и еще злопамятный, – добавил священник, поинтересовавшись: – Ты теперь, поди, лет десять мне эти слова вспоминать будешь, али поболе?
– Не, не буду, – искренне пообещал Константин. – Хотя критику твою всю жизнь помнить стану. Чтоб исправляться и, как говорится, больше не соответствовать столь негативному образу.
– Ерничаешь? – с грустью в голосе спросил отец Николай, виновато и как-то беззащитно посмотрев на князя. В глазах священника плескалась такая затаенная боль, что Константину стало сразу не по себе.
– Да что ты, отче? – перепугался он. – Как на духу. Может, тон не верный был, а говорил-то я искренне. Если теперь я когда-нибудь еще расслаблюсь так, то сразу этот разговор припомню и сам себе все еще раз повторю. Для убедительности. Честно-честно.
– Верю, – помолчав, откликнулся священник. – А лучше бы забыл, – порекомендовал он и пожаловался: – Стыдно-то как, господи. Ты бы только знал, Костя, как мне стыдно перед тобой. Барахло я, а не священник. А еще княжий наставник, – протянул он ехидно. – Так, шаромыга в рясе. Не-е-ет, все. Теперь все. Вот докончу дела, отстроим Рязань, и уйду я куда глаза глядят. В монастырь уйду. Все, решено.
– В женский, – добавил Константин невозмутимо.
– Это еще почему? – оторопело уставился на своего собеседника отец Николай.
– А у тебя с ними лучше всего получается, – спокойно пояснил Константин.
– Ты на что это намекаешь? – нахмурился священник.
– Да ни на что я не намекаю. Прямым текстом говорю, куда уж яснее. Я эту картину тоже не раз в Ожске наблюдал. Идет баба в церковь вся измученная, работой непосильной изнуренная, да еще и мужем битая. А из церкви чешет после твоей проповеди и исповеди – ну чисто мадонна рязанская. Сразу видно, что человеку опять жить хочется. Да ей же родная мать столько ласковых слов за всю жизнь не наговорила, сколько ты за один присест. А идет-то когда – лицо сияет, как у Богородицы на иконах рублевских, глаза светятся, улыбка солнышком брызжет. Ты сам разве не замечал? – заговорщически толкнул священника в бок Константин.