Око Озириса
Шрифт:
— Да, — сказал я, — припоминаю этот случай; о нем говорил наш лектор судебной медицины.
— В самом деле? — сказал м-р Беллингэм. — Что же он говорил?
— Он отметил его, как случай, который со временем приведет ко многим юридическим осложнениям.
— Клянусь Юпитером, — воскликнул м-р Беллингэм, — он оказался пророком! Юридические осложнения? Да, их достаточно! И все-таки ручаюсь вам, что он не мог предвидеть, какой адский узел завяжется вокруг этого дела. Кстати, как его фамилия?
— Торндайк, — ответил я. — Доктор Джон Торндайк.
— Торндайк, —
— Решаюсь сказать, что ему было бы очень интересно услышать что-нибудь и о вашем деле, — заметил я.
— Думаю, что да, — последовал ответ, — но никто не может даром отнимать время у какого-либо профессионала, а заплатить ему я не в состоянии. Это, кстати, напоминает мне, что и у вас я отнимаю ваше время, болтая о своих, чисто личных делах.
— Мои утренние визиты окончены, — сказал я, — да и ваше дело представляет слишком большой интерес. Полагаю, впрочем, что я не должен расспрашивать вас о характере юридических затруднений?
— Да, не должны, если только вы не хотите оставаться здесь до конца дня и возвращаться домой в состоянии безумия. Но о существе дела я вам скажу вкратце: все волнения возникли в связи с завещанием моего бедного брата. Во-первых, завещание не может быть утверждено к исполнению, потому что нет полной несомненности, что мой брат умер; во-вторых, если бы оно и могло быть утверждено, то все его имущество перешло бы к людям, которых он вовсе не стремился облагодетельствовать. А само завещание — это такой дьявольски нелепый документ, какой только может создать извращенная изобретательность бестолково-упрямого человека. Вот и все. Вы осмотрите мое колено?
М-р Беллингэм все более и более волновался, говоря о своем деле, и кончил повествование чуть не кричащим голосом. Лицо его покраснело, весь он дрожал. Я решил, что лучше всего прекратить нашу беседу. Я осмотрел поврежденное колено, которое было теперь почти совсем здорово; сделал и общий осмотр пациента. Затем дал ему подробные указания, как вести себя, и стал прощаться.
— Помните же, — сказал я, пожимая ему руку, — ни табаку, ни каких-либо возбуждений. Старайтесь жить спокойной, растительной жизнью.
— Все это очень хорошо, — проворчал он, — ну, а если будут сюда приходить люди и волновать меня?
— Не обращайте на них внимания, — сказал я. И с этим прощальным советом я вышел в другую комнату.
Мисс Беллингэм сидела за столом с целой пачкой записных книжек в синих обертках. Две из них были открыты, показывая страницы, убористо исписанные мелким, четким почерком. Она поднялась, когда я вошел, и вопросительно на меня посмотрела.
— Я рекомендовал бы вашему отцу какое-нибудь легкое чтение, как противоядие против умственного возбуждения, — сказал я ей.
Она слабо улыбнулась.
— Конечно, это было бы полезно, — заметила она и затем спросила: —
— Да, я дал еще один совет — поддерживать веселое настроение и избегать забот и волнений, но, думаю, что это трудно исполнимо.
— Конечно, — не без горечи отвечала она, — совет ваш превосходен, но людям в нашем положении трудно быть веселыми. Однако не надо, по крайней мере, распускать себя, не надо создавать себе лишних забот. Их слишком много и без того. Но вы, разумеется, не можете входить в это.
— Боюсь, что действительно не могу принести пользы; но я искренно надеюсь, что дела вашего отца сами собой скоро поправятся.
Она поблагодарила за доброе пожелание, проводила меня до калитки и с легким поклоном и холодным рукопожатием простилась со мной.
Джон Торндайк
В один особенно душный день в поисках тени и тишины я забрел в переулки Старого Темпля и неожиданно столкнулся там лицом к лицу со своим старым приятелем и товарищем по университету — Джервисом, позади которого стоял, глядя на меня со спокойной улыбкой, мой бывший профессор — доктор Джон Торндайк. Оба они сердечно меня приветствовали, и я был очень польщен этим: ведь Торндайк был знаменитостью, и Джервис был все же постарше меня.
— Я надеюсь, что вы зайдете к нам на чашку чая, — сказал Торндайк; и так как я охотно согласился, он взял меня под руку. Мы пересекли двор и направились к казначейству.
— Не подумываете ли вы покинуть изголовье больного и последовать нашему примеру — превратиться в юриста? — спросил меня Торндайк.
— Разве и Джервис стал юристом? — воскликнул я.
— Действительно, стал, черт возьми! — ответил Джервис — Я живу паразитом при Торндайке.
— Не верьте ему, Барклей, — вмешался Торндайк. — Он — мозг нашей фирмы. Я придаю ей только респектабельность и изэестный моральный вес. Но что вы делаете теперь?
— Я заменяю Барнарда. У него практика в Феттер-Лейне.
— Я знаю, — сказал Торндайк. — Мы встречаем его иногда. Он выглядел очень плохо последнее время. Он сейчас в отпуску?
— Да. Он отправился в Греческий Архипелаг на судне, промышляющем торговлей коринкой.
— В таком случае, — сказал Джервис, — вы теперь здешний районный врач. Наверное, вы стали чертовски важным?
— Однако, судя по тому, что вы здесь гуляли на досуге, когда мы встретились с вами, ваша практика должна быть не слишком утомительна, — добавил Торндайк — Она вся, должно быть, сосредоточена в этом районе?
— Да, — ответил я. — Мои пациенты по большей части живут на расстоянии полуверсты от амбулатории. Ах, да, я вспомнил об одном очень странном совпадении! Мне кажется, оно должно заинтересовать вас.
— Вся жизнь состоит из странных совпадений. Только литературные критики удивляются им. Но расскажите, в чем дело?
— Оно связано с одним случаем, о котором вы говорили в госпитале, года два тому назад. Вы говорили об исчезновении человека при весьма таинственных обстоятельствах. Этого человека звали Беллингэм. Вы помните?