Октябрь

Сказбуш Николай Иосифович

Тимош грубо оборвал ее:

— Я не могу так. Не хочу. Что я тебе, мальчик — в игрушки играть?

Маленькая ласковая ручка, самыми кончиками пальцев прикоснулась к его губам:

— Замолчи. Ты сам не знаешь себя. Ты — хороший, значит, можешь. Всё можешь ради меня, — девушка легким движением оттолкнула Тимоша. — Ну, вот, мы пришли. Видишь этот домик? Завтра в шесть вечера ты постучишь в крайнее окно три раза. Только, пожалуйста, не вздумай и вида подать, что у нас с тобой близкие отношения. Не вздумай смотреть на меня такими глазами. Зина ничего не должна

знать. Зина — моя подруга, ты встречал ее в саду. Она… — девушка поднялась на цыпочки и прошептала таинственно: — она социалистка! Ее мама работает в Обществе трудящихся женщин. Я не знаю, что это такое, но, наверно, что-нибудь нелегальное. Так что ты, пожалуйста, в их присутствии не говори о чем-нибудь таком, ну, там о цветах, поцелуях, любви. Лучше всего, если ты скажешь что-нибудь об освобождении женщин. Хоть несколько слов. Ну, хоть так: «Ах, положение женщин в нашем обществе…» Потом еще запомни слово: «эмансипация». Повтори, пожалуйста: «эмансипация». Ну, вот, хороню. Теперь они тебя целый год будут чаем с сухарями поить. А главное — мы сможем у них заниматься по предметам. И Зина охотно станет помогать.

Расстались они друзьями, но Тимоша мучила, а не радовала новая дружба.

На следующий день он явился в назначенный час.

Девушка поспешила представить его семье Кривицких:

— Рабочий завода акционерного общества «Шабалдас и K°» Руденко Тимофей. Его старшая… сестра…

Тимош удивленно глянул па кисейную барышню, но та бровью не повела:

— …Его старшая сестра замучена генерал-губернатором. Младшая еще и теперь мучится в невыносимых условиях. У нас с ним равноправные товарищеские отношения, и мы говорим друг другу «ты».

Этого оказалось совершенно достаточно, чтобы на столе мигом появились серебряный граненый, чрезвычайно интеллигентный самовар, маленькие фарфоровые, почти прозрачные интеллигентные чашечки, маленькие тоненькие интеллигентные сухарики и даже печенье «Альберт».

Заговорили о судьбе русской женщины, Тимош два раза весьма удачно произнес слово «эмансипация», и дело было решено — еще один экстерн, кажется, двенадцатый по счету, закрепился в доме Кривицких.

Через неделю или немногим более после того Тимоша вызвали в главную контору завода.

— Руденко из механического?

— Я.

Стеклышки пенсне оглядели парня с ног до головы:

— Тэк-с. Превосходно. Потребуется — позовем. Ступай.

На этом первый разговор и закончился.

Руденко поспешил на цеховой двор, не особенно задумываясь над тем, зачем потребовали его в контору. Но и цехе встретили его настороженные взгляды:

— Зачем вызывали?

— Да почем я знаю.

— Спрашивали что-нибудь?

— Ничего не спрашивали.

— Правду говоришь?

— Да что вы пристали!

Тимош всё еще не придавал значения происшедшему, расспросы товарищей удивляли и раздражали его. Едва дотянув до вечера, поспешил на Заиковку, в дом Кривицких, однако там его ждала неудача. Общество трудящихся женщин давало благотворительный бал, и Елена Павловна Кривицкая с дочерью вынуждены были танцевать первый вальс во имя эмансипации.

Занятия

пришлось отложить на воскресенье.

— Я вообще полагаю, — сказала Елена Павловна на прощанье, — полагаю, что вам лучше всего построить программу по примеру воскресных школ. Буду очень счастлива, молодой человек, если таким путем мы отвоюем для вас место в обществе..

«Место в обществе. Нет места. Без места. Да что они, сговорились?» — с досадой думал Тимош, возвращаясь домой. Самым горьким было то, что он не увидит ее до воскресенья.

Целую неделю он сгребал стружку с таким жаром, точно это были золотые россыпи.

Товарищи насмешливо поглядывали на него.

— Стараешься?

— Мастер, озираясь на мелькавшую лопату, обходил Руденко стороной.

В субботу Руденко неожиданно встретил ее на площади, у заводских ворот. Она ждала Тимоша вместе со всеми женками, караулящими мужиков и получку.

— Я знаю, что вы в субботу кончаете раньше, — проговорила девушка, беря Тимоша под руку, — я нарочно пришла. Во-первых, соскучилась, а во-вторых, завтра там у них ни о чем не сможем поговорить…

Тимош обрадовался непредвиденной встрече и готов был слушать всё, что угодно, лишь бы звенел ее голос, ласковое, по-детски картавое «эр». Он привык уже к сбивчивой речи девушки, но всё еще не мог угнаться за неожиданными поворотами, внезапными решениями и вопросами, — почти ничего не запоминая из того, что она говорила:

— Мама очень изменилась. Стала такой требовательной, болезненной. Мы не привыкли нуждаться. Не знаю, удастся ли окончить гимназию. Шестнадцать лет для девушки — это совсем не то, что для вас. Вы, мальчишки, такие счастливые…

Внезапно она остановилась:

— Прощайте, прощай до завтра Пожмите мою руку. Крепче, так, чтобы стало больно. Вот теперь хорошо, — она освободила его руку, отпустила Тимоша. Вдруг остановила:

— Давайте померяемся ростом. Ой, вы намного выше меня. Это хорошо, терпеть не могу, когда женщина выше мужчины. Прощай!

Тимош не мог понять, зачем понадобилась ей эта встреча. Ни о чем не мог думать в тот вечер, только всё время видел ее рядом с собой — маленькой-маленькой.

На заводе на следующий день в обеденный перерыв подошел к нему конторщик:

— Четвертуха с тебя.

— Чего? — переспросил Руденко.

— Четвертуха, говорю. Потому, — в рубашке родился. Что ему нужно, этому прыщавому молодцу?

— В люди выходишь, — продолжал завистливо поглядывать на Руденко конторщик, — в кладовую переводят. Помощником кладовщика.

— В кладовую?

— Да ты что, ничего не знаешь? Младенец? Херувим? А сам, небось, пороги обивал…

— Ану, проваливай! — крикнул Тимош. — Ни в какую кладовую не пойду. Не канцелярская крыса!

— Поду-маешь! — отскочил конторщик. — Не пой-де-ет. Побежишь, а не пойдешь.

— Так и передай. Пускай не очень беспокоятся.

Вечером за столом он спросил Тараса Игнатовича:

— Дядя Ткач, вы хлопотали обо мне в конторе?

— Ничего не хлопотал. Про что говоришь?

— Ну, насчет перевода в кладовую.