Октябрь

Сказбуш Николай Иосифович

«Прикрутили», — вспомнил Тимош слова Тараса Игнатовича.

Задорное, радостное чувство охватило его — наша взяла!

Рабочие собирались в цехах. Сменщик Тараса Игнатовича, машинист котельной спешил к машинам. В механическом главный инженер переходил от станка к станку, указывая техникам и рабочим, как перестраиваться под расточку новых деталей. Люди склонялись над восковками, спорили, расспрашивали, прикидывали, высчитывали. То и дело слышалось непривычное:

— Товарищ инженер! Разрешите узнать, товарищ инженер.

«Наша

сила, наша сила!» — так и пел в душе задорный весенний голос.

Легкий свистящий шум послышался над головой, дрогнула и двинулась трансмиссия — пробовали машину. Ремни со шкивов были еще сняты, станки еще стояли, но радостный шум движения, работы, жизни уже наполнял цехи.

Тимош заглянул в угол, где обычно в часы обеда или простоев собирались за своей общей сковородкой старые друзья — Кудь и Лунь. Но стариков нигде не было видно. Тимош хотел уже отправиться разыскивать Кудя на заводском дворе, когда кто-то окликнул его — Василий Савельевич Лунь семенил навстречу:

— Где пропадал? Семен Кузьмич тебя спрашивал.

— Да я разыскивал его, нигде нет.

— Не там разыскивал. В партийном комитете теперь Семена Кузьмича место, — с гордостью проговорил Лунь, как будто речь шла о нем самом.

Тимош отправился к Семену Кузьмичу. Кудь был занят; в помещении партийного комитета толпился народ, шел жаркий спор насчет хозяйчиков и работы завода. Семен Кузьмич приказал Тимошу обождать на крылечке.

Когда, наконец, Кудь появился на крыльце, Тимошу показалось, что старик на него сердится:

— Что же ты сидишь? Напоминать о себе надо.

Предложив Тимошу следовать за ним, Семен Кузьмич вернулся в партком, взял со стола какой-то листок — не то страничку из ученической тетради, не то письмо.

— Бери табуретку, поговорим по душам, — он отложил листок. Страничка в три линейки по косым показалась Тимошу знакомой, но, занятый более важными делами, он не придал этому значения.

— Что же ты молчишь, понимаешь, — строго спросил Кудь, — это я тебя как представителя снарядного цеха спрашиваю.

— Меня? — подвинул табуретку к столу Тимош.

— Ты тут один представитель. Коваль приходил, рассказывал. А ты молчишь.

— Да о чем рассказывать, Семен Кузьмич?

— Коваль знает, а ты нет? Растяжной в вашем цеху или где?

— Да что о нем говорить — обыкновенный человек.

— Обыкновенный, пока глаз за ним. Отвернись, — завод на сковородки пустит.

«Неужели Антон не побрезговал — донес на товарища!» — подумал Тимош.

— В Ольшанке был? Растяжного видел? — продолжал допытываться Кудь.

— Никакого Растяжного там не было.

— А на подводе кто в сене прятался? В кожушке?

— Дался вам этот кожух.

— Кожух! А лишний ящик винтовок кто привез?

— Ну, привезли.

— Это что — подарок? Как полагаешь? Или, может, кто-то вооружается, по ярам ховается? Почему белого света испугались?

— Да

при чем тут Растяжной?

— А я вот тебя и спрашиваю.

— Ковалю приснилось, пусть он и докапывается.

— Приснилось — не приснилось, а мы не допустим, чтобы на заводе бандитское гнездо прикрывали. Направляю тебя к Павлу.

— К Павлу?

— Да. С которым в Ольшанке был. Мандатов никаких писать тебе не стану — бумаги под рукой нет и печатку еще не сделали. На словах скажи: направляют, мол, меня с шабалдасовского завода в отряд по борьбе с бандитизмом. Комитет, мол, и все рабочие спрашивают, когда дело с ольшанским оружием распутают.

— Ладно, — Тимош хотел сказать «дядя Кудь», запнулся, пригладил чуб, сказал: —Слушаю, товарищ Кудь, — и поспешил на Ивановку.

Тимоша поразила тишина, водворившаяся на квартире Александры Терентьевны: окна распахнуты, но не слышалось ни песен, ни споров.

Отворившая дверь Александра Терентьевна поглядывала растерянно:

— Опустел наш улей, — проговорила она, пропускал Тимоша в горницу. Руденко вошел в большую комнату, увидел осиротевшие полки:

— Уехала?

— Еще днем. Он и вещи ее перенес.

— Кто это — он?

— Известно кто.

— Левчук?

— А кому еще. Он у них главный.

— Иван с ними?

— Про Ивана не знаю. Заикнулась было — куда там: и не спрашивай.

— А Павел где?

— Да у нас сегодня собрание всего железнодорожного района. Это тут по соседству, в театре, возле вокзала. Да что ты стоишь, гость что ли— свой человек, не жди приглашения, — Александра Терентьевна отобрала у Тимоша шапку, — присаживайся по старинке кипяточку похлебать.

— Мне с Павлом говорить надо.

— А где же ты его найдешь? Собрание раньше восьми не начнут. Это еще сколько времени. Погоди, может сюда заглянет.

— Я на Никольскую пойду.

— И там сейчас никого нет. Все в разгоне. Не знаешь что ли ихнюю жизнь. Посиди, а то тоска в пустом доме, — Александра Терентьевна спешила накрыть на стол, — днем у нас весело было, собрались ребята, прямо с митинга, со знаменами. Полный двор. Песни, споры. А он появился — всех разогнал.

— Кто это — он?

— Да кто — мышиный жеребчик.

— Как вы сказали, Александра Терентьевна? — Тимош всматривался в лицо старухи, точно стараясь разгадать хитрые письмена времени, сложное сплетение морщинок у глаз, следы прожитых лет, передуманных дум, горестей и невзгод.

— Да так и сказала — жеребчик. Прилетел, расшумелся. Будем ломать старый уклад, будем раскрепощать женщину, понесемся вперед, давай ломать утюги и кастрюли — все на Никольскую! А нашим что — дело молодое, только скажи. То было собирались к железнодорожникам на открытие молодежного рабочего клуба, а то уж и не до клуба. Айда на Никольскую. Тут такое поднялось — кто за Левчуком, кто против — все разлетелись. Одна я из всей молодежи осталась…